"Фантастика 2026-190". Компиляция. Книги 1-12 - Роман Лукич Антропов

Я невольно посмотрела на предплечье правой руки. По-прежнему было странно видеть чистую кожу, с которой пропала татуировка, а вместе с ней и едва заметные следы от ожогов.

– У тебя никогда не было ожога, – подтвердил Морос, словно прочитал мои мысли. – Нужно было забрать твои воспоминания, начиная с пожара и до момента попадания в приют. Но на тебе сохранялась собственная иллюзия, и я нечаянно мог её разрушить. Обычно изъятие воспоминаний – процесс безболезненный, но из-за иллюзии ты вопила от боли, и я прошу за это прощения.

Меня бросило в холодный пот. Образы прошлого об этом ещё не вернулись, но тело мелко задрожало, как если бы помнило ощущения и без чётких картин.

– Ожоги и местами почерневший ахакор – это следы моей руки. Ты дёргалась, приходилось держать крепко, но всё было связано с твоей иллюзией, поэтому следы исчезли, стоило тебе её снять.

Тело продолжало находиться в нервном напряжении, и на мгновение я поверила, что Морос, возможно, прав. Вся истина за раз может оказаться непосильной ношей для моего разума. В горле пересохло, и я облизала губы, уже не уверенная, хочу ли спрашивать что-то ещё.

– Но Гипнос всё же нашёл меня… или я его? – неловко замялась я, вспомнив, как отыскала подработку в «Подворотне».

– Гипнос нашёл тебя, – заверил Морос. – За год до того, как ты начала у него работать. Он случайно приметил тебя на улице, а затем подбросил листовку о поиске сотрудника.

– Зачем ему стрелковый клуб?

Морос тихо рассмеялся и пожал плечами.

– Кто его знает. Гипнос любит пробовать разные профессии, узнавать современный мир. В чём-то его опыт переносится на Переправу, позволяя той развиваться в многообразии миражей.

– Выходит, лишь иллюзия не позволила Каю узнать меня при встрече?

Морос кинул задумчивый взгляд в окно. Хоть он и не торопился отвечать, но я видела, что он скорее размышляет, чем отказывается говорить.

– Не только. Ещё помешали сомнения и большая доза лжи. Я забрал часть их воспоминаний, – то ли с неохотой, то ли с сожалением поделился Морос. – Камаэля и Весты. Забрал эпизоды о том, что после падения ты начала поправляться, о твоём восстановлении. Они сохранили лишь то, что заживление проходило очень медленно, а травмы были серьёзными. Я не хвастаюсь, но работа вышла скрупулёзная. Требовалось филигранное мастерство, чтобы они ничего не заподозрили.

Его ответ не вызвал у меня ни шока, ни возмущения. Все эмоции парализовало от смятения. Я не могла «считать» Мороса: слова значили одно, тон передавал другое, в то время как выражение лица – третье. Он будто испытывал несколько несопоставимых для меня эмоций одновременно, а мой разум был ограничен из-за отсутствия немыслимо длинного жизненного опыта, которым обладал собеседник.

– Они ведь твои племянники. Как ты мог с ними так поступить?

Морос потёр переносицу:

– Я этим и не горжусь. Помни я, как ощущается страх, сказал бы, что меня даже немного пугает мысль, что однажды они осознают пропажу деталей из воспоминаний. А уж обижаться эти двое умеют.

Теперь мне стали понятнее заминки Весты в рассказе. Она запиналась именно на истории о болезни, выглядела немного растерянной, память подводила её в точности нюансов.

– Но если с Вестой это сработало, то Камаэль, несмотря на проделанное с его сознанием, всё равно так просто не успокоился. Поэтому Гипнос дурил ему голову годами, чтобы тот сдался и прекратил поиски. Гипнос настолько преуспел, что при встрече с тобой Камаэль сам отказался верить в очевидное. Кажется, его даже злили любые совпадения.

– Ты заверил, что Гипнос любит своих детей.

– Безмерно, Кассия. Даже проживи ты сто-двести лет, не поймёшь глубину любви, которую он к ним испытывает. Те или иные поступки могут казаться вам неправильными, но только из-за непонимания. В нашем возрасте, после всего увиденного и пережитого, любовь, одержимость, тоска и прочие эмоции приобретают совершенно новое значение, они ощущаются по-другому. Хотя Камаэль сумел бы потягаться упрямством с Морфеем, Фобетором и Фантасом. После эпизода с наркотиками в театре он всё-таки пришёл ко мне с прямым вопросом, ты ли это.

– И?

– Я соврал, что нет.

У меня не нашлось обвинений, я слышала искреннюю горечь в его голосе, словно Моросу была противна эта ложь, но он понимал её неизбежность по каким-то своим соображениям. Подводящий к гибели. Мойры – безвольные хранительницы судеб. Вероятно, и Морос подводит к нужному итогу не столько по собственной воле, сколько по запросу равновесия. Кай в ссоре с отцом упоминал, что меня не должно было оказаться на встрече. Гипнос это подтвердил. Возможно, именно действия Мороса подвели всё к тому, что я очутилась в Даории. Или произошла случайность, которая не была никем предопределена. Новый вопрос озвучить не удалось – карета дёрнулась на последнем отрезке пути и замерла.

– Мы прибыли, кириа, – позвал кто-то снаружи, распахивая дверцу.

Я вжалась в сиденье, неожиданно страшась выглянуть. Сердце в тревожном нетерпении забилось в груди. Морос вновь одарил меня снисходительной улыбкой:

– Добро пожаловать домой, Кассия.

Меня как магнитом потянуло на балкон. Я едва обратила внимание на убранство выделенной мне спальни, вид за окном гипнотизировал сильнее.

– Тебе нравится? – спросил Майрон, он, не торопясь, проследовал за мной.

– Да, то есть… спасибо, – пробормотала я, с трудом оторвав взгляд от храма богов на вершине акрополя.

Выйдя из кареты, я пару раз чуть не споткнулась на ступенях, ведущих в усадьбу дедушки, почти не смотрела под ноги, разглядывая пейзажи. Территория, принадлежащая архонту Раздора, располагалась на террасе чуть ниже вершины, и раскинувшийся внизу город был прекрасен. Я не могла найти слов, увидев справа море. Пелес построили на берегу, а многоуровневый акрополь возвышался на утёсе.

После квартир Санкт-Данама резиденция Дома Раздора напоминала античный дворец. Хотя стоящий выше храм намекал, что до настоящего дворца ему далеко. Дом архонта Раздора был облицован белым и золотым мрамором. Украшающие колонны, лепнина и стилизованные листьями аканта капители придавали зданию изящество.