Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 - Евгений Алексеев

Грохот разбитого стекла. Я резко обернулся, заметив в окне огромную дыру, от которой расходились изломанные лучи трещин. И тут меня пробил озноб, подкосились ноги так, что едва не сел на пол. Эта штука, что влетела сюда, была вовсе не камнем. Около стены, в осколках, лежала граната без чеки. Настоящая или муляж я понять не мог. Но если это реальная, то жить мне осталось всего пара секунд.

Глава 15

Спасение

Время остановилось, застыло. И лишь с бешеной скоростью промчалась мысль — что делать? Подойти и лечь на гранату, чтобы взорвались внутренности чудовищной болью? Выбросить, чтобы эта шутка оторвала мне только руки?

Но рефлекторно сработала только вторая мысль. Словно я видел себя со стороны. Прыжок к окну, граната в руках, и я забрасываю с силой её в окно. И тут же оглушил невероятной силы взрыв, волна от него сбила с ног, вышибла стекла в классе, окатив серебристой волной тех, кто сидел рядом. Но звона я уже не услышал, грохота падающих осколков. Разлилась мёртвая тишина, будто я оказался под толщей воды, и лишь ощущал, как из ушей текут тёплые струйки и падают мне за шиворот.

Кто-то успел вскочить из-за парт, кто-то, наоборот, спрятался. А я с трудом приподнялся, потряс головой, постучал ладонями по ушам. Испачкал руки в крови. Выглянув сквозь пустую раму, в которой торчало несколько осколков, словно зубы крокодила, увидел черную от сажи стену, пустые рамы окон этажа ниже. Откуда высовывались любопытные физиономии учеников.

Кто-то сильно стукнул меня по спине. Я обернулся, увидев Владлена, его губы шевелись, он яростно жестикулировал, размахивал руками. Но я покачал головой и произнёс раздельно:

— Владлен, я ничего не слышу.

Он остановился, тяжело дыша, оглядел меня с ног до головы. Огляделся, бросился к столу, увидев мой блокнот и начертил что-то. Показал мне фразу: «Что случилось?»

— Кто-то бросил гранату, — раздельно, не слыша своего голоса, сказал я. — Она взорвалась.

Владлен попятился, уткнувшись задницей в стол, рассматривая меня расширенными глазами, в которых бился ужас. Почему? Ведь это не его контузило? Меня.

Ворвалась медсестра, кинулась ко мне, осматривая. Я показал на уши и покачал головой, мол, ничего не слышу. Она обернулась и видно что-то сказала Владлену, который так и стоял около стола в окаменевшей позе. Народ все прибывал и прибывал. Сквозь толпу пробрался Громов, оглядел меня напряженным взглядом, что-то сказал.

Я уже отошёл от первого шока и мучила лишь одна мысль: неужели я стал инвалидом, абсолютно глухим, и придётся уйти из школы? И это пугало больше всего.

Медсестра, схватив меня за руку, дотащила до стола, усадила. И только сейчас я огляделся. Показал ей жестом, что надо посмотреть, насколько сильно пострадали остальные. Многих посекло осколками. Мария Тимофеевна бросилась к ребятам, губы у неё шевелились, но я ничего не слышал. Бросил взгляд на блюдо, где ещё лежало два пирожка, и стало жалко, что не доел. В них могли попасть осколки.

Скорая приехала вместе с ментами. Врач — плотный мужчина средних лет в белом халате, белой шапочке, отлично выбритый несмотря на то, что время уже близилось к вечеру, вначале подошёл к раковине, аккуратно вымыл руки, протёр салфеткой, которую подала медсестра. И только потом начал меня осматривать. На голову надел зеркальце, посветил маленьким фонариком в одно ухо, потом в другое. Вытащил блокнот и на удивление чётким ясным почерком написал: «Барабанные перепонки не задеты. У вас есть шанс восстановить слух».

Шанс! Только шанс. Если слух не восстановиться, через некоторое время я разучусь говорить, и уже никогда не смогу петь! Вот так один подонок мог разрушить полностью всю мою жизнь! Мне хотелось взвыть от досады, биться головой об стол. Слезы душили меня, но я старался держаться, не показывать виду.

Во главе милицейской группы прибыл сам майор Сибирцев. С официально-озабоченной миной вошёл в класс, откуда Громов уже выгнал всех любопытных, остались только ученики, которых осматривала медсестра. И когда увидел меня, сидящим на стуле за столом, даже не улыбнулся, наоборот, нахмурился, на лбу, между бровями залегли глубокие складки.

Я показал Сибирцеву жестами, что ничего не слышу. С таким же похоронным выражением на физиономии, майор вытащил из планшета блокнот и написал вопрос, обращаясь официально ко мне на «Вы»: «Что произошло? Опишите.» Я вздохнул, взял ручку и начал описывать тот ужас, который только что наблюдал.

Опера разбрелись по классу, осматривая каждый закуток, трое из них осматривали разбитые окна. Эксперт — высокий, худощавый брюнет в очках в толстой черной оправе фотографировал «Зенитом» со вспышкой. Перегнувшись через подоконник, сделал несколько снимков стены, испачканной сажей, пока один из оперов держал его за талию.

Когда я закончил писать и отдал одному из оперов, а тот передал Сибирцеву, ко мне опять подошёл врач, протянул листок со фразой: «Сейчас отвезём вас в клинику». Но я отрицательно покачал головой.

— Не поеду. Чувствую себя нормально.

Доктор не стал возражать, уговаривать, лишь что-то приказал медсестре. Она быстро засучила мне рукав, профессиональным движением нацепила жгут, ввела какое-то лекарство в вену здоровенной иглой большого стеклянного шприца. И через полминуты меня совсем отпустила боль, в голове заклубился лёгкий, но приятный туман. И я расслабился.

Опера ещё возились в классе, эксперт в резиновых перчатках поднимал с полка осколки, осматривал через лупу, словно на них могли остаться отпечатки.

Сибирцев вновь подошёл ко мне и сунул под нос листок бумаги, где уже обратился ко мне по-свойски: «Во вторник сможешь прибыть на награждение?».

— Конечно, смогу, — ответил я быстро. — Я — глухой, но ходить могу.

«Тогда за тобой машину пришлют», — написал майор на листке.

Который тут же разорвал, смял и сунул в карман после того, как я его увидел и кивнул.

Все-таки домой меня доставили в карете скорой помощи, их приехало к школе несколько штук. Они стояли, вращая бесшумно мигалками, занимая почти весь двор, лишь сбоку притулился милицейский «рафик» и «бобик».

Пока машина, чуть покачиваясь, неслась по проспекту, я лежал на носилках и дремал. В голове вновь и вновь возникала картинка, как в класс влетает граната, падает на пол, медленно, но неотвратимо катится к моим ногам. И я, как заворожённый, смотрю на неё и не знаю, что делать. Страх накрыл меня лишь позже — после того, как всё закончилось. Не стал спрашивать Сибирцева, удалось