Рай без памяти - Александр Иванович Абрамов

опасности, а просто злобная радость, предвкушение возможности от меня избавиться? Может быть, опасность в той же мере угрожает и мне: вдвоем с Губачом они ликвидируют меня еще раньше, чем подоспеют Зернов и Мартин. В общем, кто кого. «Будем посмотреть», как говорит Толька.

Он очень огорчился, что ему не нашлось роли в задуманном нами спектакле. Ничто его не убеждало.

– Патруль на машине – это тройка, а не четверка, – говорил я.

– А кто будет проверять? Машины не возвращаются.

– Пойми, мы не имеем права даже на одну сотую риска.

– Вы что затеваете? Авантюру. А где ты видел авантюру без риска?

Наконец вмешался Зернов:

– Сопротивление дало прямое указание беречь вас, Дьячук. Вы понадобитесь. И учтите, вам придется сыграть очень трудную и опасную роль. Сопротивление готовится к большим делам, вы знаете.

– Ничего я не знаю. – Толька плюхнулся на диван и отвернулся: он был очень обижен.

Ну а мы? Мартин поехал доставать полицейские мундиры для себя и Зернова, а я отправился на заставу.

Мы не предполагали, конечно, что в нашу задачу войдет новый коэффициент, коэффициент Шнелля – непредвиденной опасности. И сейчас, кроме меня, об этом никто не знал. Значит, решать должен был я, и решать быстро. А думать мешала игра, сдача за сдачей, и мое совершенно непонятное везение. Я не очень люблю карты, тем более покер – игру азартную и сложную, где выигрывает не только комбинация карт, но и чистый блеф, игра втемную, с рискованным и нахальным обманом. Я не умел блефовать и всегда проигрывал. Но сейчас меня выручала карта: она шла ко мне, как крупная рыба на снасти бывалого рыбака.

– Везучий ты, парень, – вздыхал Оливье, бросая карты.

А Шнелль злился:

– Ему уже давно везет. – И, скривившись, прибавил: – День везет, два везет, на третий сорвется.

Оливье подвинул ко мне кучу денежных купюр – весь мой выигрыш. Я отодвинул ее обратно.

– Организуй банкет в честь нашего благополучного возвращения. Только не в «Олимпии». Где-нибудь потише и поскромнее.

– Патрульному Оливье уготована роль интенданта, – съязвил Шнелль.

А я поправил:

– Патрульному Оливье уготована другая роль. Он остается моим заместителем до конца рейса.

– Почему Оливье? – Шнелль уже перестал сдерживаться.

– Потому. Приказы начальника не обсуждают. Кстати, Оливье, – прибавил я, – если я не вернусь из рейса, вернувшиеся без меня будут расстреляны. Это приказ комиссара Бойла. Перед исполнением можете запросить подтверждение. Если я вернусь в одиночестве, отправьте меня под конвоем в четырнадцатый блок. А сейчас проверьте рапортички вернувшихся.

Я искоса взглянул на Шнелля. Лицо его снова окаменело. Губач скривился, словно в приступе зубной боли. Но оба молчали. Только когда Оливье вышел, Шнелль спросил:

– На пушку берешь?

Он употребил свою идиому – я лишь передаю ее смысл по-русски. Слова «пушка» в словаре его не было. В ответ я улыбнулся и предложил:

– Не веришь? Позвони в Продбюро и спроси начальника.

– Мало ли что в пути может случиться?

– Вот именно. Приказ Бойла устраняет случайности. Будем беречь друг друга, как самого себя.

– И все-таки я не верю. Твои штучки. Не мог Бойл издать такой приказ.

– Поверишь, если вернешься без меня. А сейчас и в пути приказываю я. Встать и все подготовить.

Время выезда приближалось. Когда налитый злобой Шнелль и загадочно причмокивающий Губач вышли, столкнувшийся с ними в дверях Оливье спросил меня:

– Ты правду сказал о приказе Бойла?

– Не совсем. Мне хотелось припугнуть их.

– Опасаешься?

– Есть основания.

– Вижу, что есть. Оставь Шнелля вместо меня.

– Нет. Я хочу наконец раскрыть этого парня с двойным дном. Мне надоели его козни исподтишка.

– Их двое, Ано.

– Как-нибудь справлюсь. Постараюсь не создавать выгодной для них ситуации. А там посмотрим.

С этими словами я вышел в ночь к лошадям, уже сопевшим у крыльца. Поехал сзади, хотя и знал, что сейчас, до появления машины, они не рискнут напасть: слишком близко от заставы, да и объяснить мою гибель трудно. Кто напал, кто защищался, почему стрельба? Нет, нападут они, конечно, в лесу, и если я не приму мер, то по дороге в Город.

Машина вышла в точности минута в минуту, когда мы подъехали к пункту. В темноте ее не было видно – только что-то более черное, чем ночь, вдруг выросло перед нами. Свет ручных фонарей вырвал из мрака дверцу кабины и заиграл в ее черном полированном зеркале.

– Погоди, – остановил я Шнелля, уже поставившего ногу на подножку. – Отставить.

Он обернулся, видимо не поняв.

– В кузов, – сказал я. – Двое в кузов. Если по дороге вдруг откроются двери, на шоссе не выходить. Забаррикадируйтесь и ведите огонь по любой движущейся тени. Ничего не увидите – стреляйте в темноту без прицела.

– А ты?

– Я в кабине у прицельной щели. Инструкции те же.

– Чьи? – дерзко спросил Шнелль.

Ни он, ни Губач не двигались.

Или я был плохим начальником, или мои лейтенантские нашивки не убеждали их в необходимости подчиняться. Любой ценой я должен был утвердить свой авторитет.

– По возвращении пойдете на гауптвахту, – сказал я. – За неуместные вопросы. А сейчас выполняйте приказ. Не заставляйте меня заменить вас немедленно.

Оба смутились. Мне подсказало это их молчание. Я угадал их план и сорвал его.

– Один вопрос, лейтенант, – наконец прошамкал Губач: зубов у него не было.

– Говори.

– Обратно поедем тоже в кузове?

– Зачем? – спросил я как можно естественнее: не показывать же им, что я чего-то боюсь. – Обратно охранять нечего.

Мне показалось в темноте, что Шнелль легонько толкнул Губача. «Ничего, на обратном пути отыграемся», – только и мог означать этот толчок. Но, может быть, все это мне только показалось: у страха глаза велики.

Уже не возражая, Шнелль и его подручный полезли в открытые двери фургона. Я сел в кабину.

Так начался рейс.

Глава 23

Фиолетовое пятно

Он мало чем отличался от моего первого рейса, когда меня одного пересадили в пустую кабину и я в полудреме проехал по Городу до каменных складов Си-центра. Только сейчас я не дремал, пристально всматриваясь в поблескивающую даже в ночи стекловидную пленку шоссе: не промелькнет ли с краю какая-нибудь скользящая тень и не перегородит