Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

Кто-то крикнул:

— Нас убили!

Лакей покачнулся:

— Заберите канделябр, мне дурно, сейчас упаду.

Он приблизился, держась за стенку, протянул мне светильник трясущимися руками, узнал.

— Как же так, Михаил Дмитриевич, как же так?

— Каком кверху, — сердито буркнул я и, взяв канделябр, поспешил через весь коридор к лестнице, ведущей вниз.

Часовой мне мешать не стал, лишь крепко сжимал ружье, по его лицу катились капли пота, губы слегка подрагивали, но в глазах читалась решимость защищать свой пост до конца. Я одобрительно ему кивнул и начал спускаться.

Первому этажу досталось куда сильнее второго. Его заволокло постепенно оседающей пылью, на стенах и колоннах виднелись трещины и дыры от вылетевшей кусками штукатурки, под ногами трещали обломки дверей, поскрипывала кирпичная крошка, а из густой темноты слышался непрерывный стон и слабые крики. На полу лежал окровавленный лакей, я наклонился проверить — пульса не было, мертв. Чем его приложило? Дверным полотном?

Многое повидал на войне, довелось наблюдать душераздирающие сцены, но даже меня проняло от зрелища, представшего передо мной в бывшей кордегардии в слабом свете канделябра. Смрад, стоны, пыль столбом, из груды обломков торчала кисть, пальцы шевелились, но выбраться самостоятельно человек не мог. «Братцы, родненькие, на помощь!», «Ой, убило!», «Меня завалило!», «Тошнехонько мне, голова!» — слышались из разных углов глухие вскрики. Из порванных водопроводов хлестала вода, гранитные плиты пола вздыбило, разбило и разбросало взрывом, потолок рухнул, и главная гауптвахта провалилась в подвальное помещение, превратившись в месиво из расщепленных балок перекрытия, каменных блоков, извести и человеческих тел. В середине провала виднелась дыра, и в нее свисал вниз головой труп. А вокруг десятки пострадавших! Мертвых и раненых. Изуродованных до неузнаваемости, с оторванными руками и ногами, или еще больше подававших звуки. В солдатских мундирах! Кому понадобилось убивать караульную гвардейскую роту⁈

— Степан Халтурин. Рабочий-столяр. Таскал динамит в подвал. Сбежал перед подрывом, — сообщил мне Дядя Вася севшим от волнения голосом.

Вы знали⁈

— Сейчас вот вспомнил. Ладно, разборки побоку, давай живых вытаскивать, не ровен час полыхнет!

Слава богу, ни дыма, ни огоньков пламени я не заметил. Хотя на каминной полке часы застыли на отметке шесть часов двадцать две минуты, драгоценные секунды уплывали. Генерал прав: сейчас не время предаваться разговорами и горю, нужно думать о живых.

В дверь, ведущую в офицерские помещения, отчаянно колотили — вероятно, ее заклинило, и дежурные офицеры пытались выбраться. Почему они не воспользуются окнами?

Я осторожно спустился на завал из покореженного дерева и кусков гранита, поставив канделябр на край уцелевшего паркета. Потянулся к ближайшему раненому, стонавшему и держащемуся за голову. Из ушей текла кровь.

— Контужен? Давай, братец, выбираться, — подал ему руки, не обращая внимания на труху, сыплющуюся сверху из дыры в потолочном своде, и молясь, чтобы не наступить на кого-то, невидимого под грудой обломков.

— Нога! Ногу зажало!

Мне пришлось поднатужиться и отвалить в сторону тяжелый кусок деревяшки, выглядевший так, будто ее сунули в жернов. Обхватил солдата под мышки, вытащил из провала и усадил рядом с канделябром.

Через выбитые взрывом широкие арочные стеклянные двери и окна, смотревшие на внутренний Парадный двор и караульную платформу с поврежденной будкой часового, было видно, что возле нее толпились солдаты без касок. Какой-то офицер громко выкрикивал приказание разобрать ружья. Человек шесть, только-только чудом выбравшиеся во Двор из разгромленного помещения, побрели назад в гауптвахту, шатаясь как пьяные.

— Ружья в коридоре, — зачастил приходящий в себя рядовой с серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. — Мне нужно туда.

— Сиди уже, — одернул его строгим голосом, поглядывая, на пробивающихся через завал солдат, движущихся подобно сомнамбулам и ничего вокруг не замечающих. — Как тебя звать? Где награду получил?

— Рядовой Абакумов. Турецкая кампания. Горный Дубняк, — ответил солдат и встал, чтобы присоединиться к однополчанам.

— Братцы, какие ружья? — крикнул я гвардейцам в ободранных окровавленных мундирах. — Товарищам своим помогайте!

— Вашество! — хриплым голосом ответил мне унтер-офицер с нашивками ефрейтора, с огромной ссадиной на лице. — Мы в карауле! За смертью разводящего с постов нас может снять только караульный начальник или Государь Император. Поручик Савицкий приказал занять пост № 1.

Столь скрупулезное следование Уставу и верность долгу произвели на меня неизгладимое впечатление — никаким нигилистам не сломить русского солдата, не поколебать его высокого воинского духа! Я не стал спорить с гвардейцами, уже скрывшимися в темном коридоре, и полез за новым раненым. Через несколько минут финляндцы вернулись с ружьями и поспешили на улицу, чтобы занять пост у входа в караульное помещение. Вытащенный мною из провала рядовой Абакумов встал возле знамени за отсутствием знаменщика — у разбитого вдребезги окна, из которого основательно дуло холодом.

К моменту, когда я смог вытащить новую жертву, дверь в офицерскую комнату распахнулась и оттуда выбрались потрясенные обер-офицеры, представившиеся мне как подпоручик Иванов и прапорщик Чебыкин. Они бросились ко мне на помощь.

— Пропал караул! Как же посты менять⁈ — повторял как заведенный Иванов.

— Ведь в последнюю минуту из кордегардии вышел. Задержись я на минуту и лежал бы вместе со всеми, — твердил снова и снова Чебыкин, подсобляя мне отвалить в сторону кирпичную глыбу, чтобы добраться до стонущего рядового.

Мы хватали под руки и под ноги спасенных — с разбитыми головами, с переломами, утыканных щепой как кинжалами — и носили их в офицерскую уборную и людскую. Сквозь окна в стеклянных зубьях врывался ледяной воздух, а на улице крепкий мороз! Но, по крайней мере, здесь легче дышать и можно промыть раны из лопнувшей трубы водопровода. Я не сомневался, что с минуту на минуту в Парадный двор прибудут пожарные кареты, а вместе с ними и санитары.

Первыми появились цесаревич и его брат Владимир, они спустились вниз в сопровождении лакеев, серьезно добавив освещения. Иванов и Чебыкин бросились к ним.

— Что с Государем⁈

— Жив-жив, — успокоил их Александр и обратился к брату: — Преображенцев нужно вызвать, чтобы сменить караулы.

Великий князь Владимир Александрович стоял с вытаращенными глазами, не в силах отвести взгляда от жуткой картины, его сотрясала дрожь, но он взял себя в руки.

— Я хочу помочь Белому генералу!

— Ваше высочество! — возразил я. — Это опасно. Завал может рухнуть ниже. Помощь преображенцев не помешает. И госпитали… Нужно известить