"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

Показалось — или рука с пистолетом чуть дрогнула? Понять я этого не успел, потому что Иамен надавил на спуск. Хлопнул выстрел. Левый глаз мой пронзило острой болью. В затылок садануло чем‑то твердым. Это, наверное, я грохнулся на пол — еще успело подуматься. Вырубился свет. И я умер.

Первое, что я почувствовал, был пронизывающий до костей ветер. Ветер дышал равномерно и свирепо над этой равниной, покрытой сухой травой. Я опустил глаза. Все такой же голый, я стоял на жесткой, как шкура ящера, земле. В правой руке я сжимал меч Наглинг. Я поднес пальцы к лицу. Крови не было, но на месте левого глаза обнаружилась дыра. Края дыры были гладкими, обтянутыми шрамом — как будто некромант стрелял в меня по меньшей мере год назад.

— Я мертв, — сказал я.

И повторил, роняя слова на ветер, пробуя их на вкус:

— Я — мертвый.

Ответом мне было молчание и свист вихря.

Я обернулся. Он был привязан к дереву — хотя никаких веревок или гвоздей я не заметил. Ветки образовывали поперечник, вдоль котрого тянулись его руки. Ступни прижимались к морщинистому стволу. Из левого бока торчало копье. Древко копья упиралось в землю. По выступающим из‑под сухой кожи ребрам тянулись черные потеки. Грудь вздымалась медленно, так медленно, что, казалось — он давно должен был задохнуться. Однако Повешенный дышал. Дыхание пошевеливало волоски его усов и длинной седой бороды. Левого глаза у Повешенного не было — на месте его зиял черный провал.

Заметив, что я обратил на него внимание, Повешенный раздвинул темные губы и сипло произнес:

— Хорошо же тебя отделал Книжник.

Я подошел к дереву. Листвы на ветках почти не осталось — то ли ее сдуло ветром, то ли осыпалась сама. Дерево умирало. Ни одной зеленой веточки. Оставшиеся листья ясеня, бурые и сморщенные, шелестели неуверенно и печально.

— Это все, что ты можешь мне сказать? Негусто, папа. Почему «Книжник»?

Повешенный издал хриплый смешок.

— Потому что много читает. Почему бы еще? Вот мы с тобой, сын — какие из нас читатели?

Я почти обиделся: прочел на своем веку я не то чтобы слишком много, но и не мало.

— Что ты тут делаешь?

— Вроде бы правый глаз у тебя, сынок, зрячий? Не видишь, что ли — вишу.

— Зачем?

— Затем, что копье, пронзившее мой бок, подпирает готовый обрушиться Ясень. Затем, что жизнь моя поит его корни. Затем, что руки мои — его ветки, кожа моя — его кора, из раны моей сочится древесный сок.

Я присмотрелся. Он и вправду врос в дерево — вот почему я не заметил веревок.

— Чего ты от меня хочешь?

— Сруби старое дерево. Освободи меня.

— Но ведь ты умрешь вместе с ним?

— Я не боюсь смерти. Я боюсь гнили.

Я подошел еще ближе. По темной коре тянулись мокрые склизкие пятна. В ране Повешенного копошились черви.

— Что будет дальше? После того, как я срублю Ясень?

— Ага, значит, ты согласен?

— А что, тебе нужно мое согласие?

Повешенный попробовал кивнуть, но его затылок так плотно прирос к стволу, что кивка не получилось. Я хмыкнул.

— Ты тоже никому не приказываешь? Как Книжник?

— Время приказов прошло.

— Так все‑таки — что будет потом?

— Разве Однорукий не говорил тебе? Мы не знаем. Спроси меч Тирфинг, он древнее нас. Он пережил не один закат и рассвет.

Я пнул ногой пучок сухой травы.

— У меня нет меча.

— Ты знаешь, где его найти.

— Нет, не знаю. Не предлагаешь же ты мне разыскивать его в ларце, зайце и утке, как старине Евгению?

Это я сказал уже со злости. Ну почему, Хель их забери, почему они все ведут себя так, как будто мне и вправду открыты какие‑то тайны? И дед, и Однорукий, и Книжник‑Иамен, а теперь еще и этот Повешенный.

Висящий на дереве скосил глаза вниз. Я проследил направление его взгляда. У корней дерева виднелось огромное дупло. Из дупла тянуло мертвецкой гнилью.

— Там?..

Повешенный снова прикрыл глаза.

— Что меня там ожидает?

— Этого я сказать не могу, — ответил Повешенный. — Я туда не заглядывал. Но на твоем месте я бы покрепче держался за рукоять меча.

Я вздохнул. Ну что ж, наконец‑то проверю свой Наглинг в деле. Надеюсь, в дупле обнаружится все же не заяц и не гигантская зубастая утка, а дракон. Перед тем, как нырнуть в зловонную черноту, я поднял голову и спросил отца:

— Почему сейчас?

— Мы ждали, — ответил он. — Мы ждали, пока ты вырастешь. Жаль, что наши дети взрослеют так медленно.

Да уж. Точно, что жаль.

В дупле было гадко. Ход уходил куда‑то под землю. Свод нависал над головой, и я и то и дело трескался макушкой о торчащие корни. Под ногами чавкала древесная гниль. Гнилушки бледно фосфоресцировали, так что хотя бы света хватало.

Впервые я чувствовал себя неуверенно под землей. Больше всего, если честно, мне хотелось побежать назад, выскочить вон из мерзкой норы. Но я шел вперед, давя босыми ступнями изобильных червяков и мокриц. Сияние гнилого дерева становилось все слабее, и вскоре я уже не был уверен, что не врежусь башкой в противоположную стенку дупла или хода — чем бы эта гнилая дыра не оказалась. Как раз тогда, когда я уже решился остановиться и осмотреться — точнее, хотя бы ощупать стенки — впереди что‑то заворочалось. Что‑то огромное, что‑то склизко блестящее, что‑то живое. «Дракон?», подумал я. Но извивающаяся во мраке тварь не была драконом. Гигантский бледный червяк, вяло крутящий кольца — вот что точило корни ясеня, испражняясь дрянью и гнилью. Я бы не удивился, если бы у червяка оказалось навозное лицо с картины Де Ре или бледные глаза некроманта, но червяк был просто червяком. Разинув пасть пошире туннеля подземки, червяк пополз на меня. Я поднял меч Наглинг, и руническая надпись на лезвии вспыхнула своенравным золотом.

— В конце‑то концов, — сказал я себе, или, может, мечу, — драконы — те же земляные черви.

Меч зазвенел согласно. И тут навалилось.

К чему описывать нашу схватку — в ней не было никакой чести и никакого геройства. Червяк пытался меня проглотить. Я рубил и рубил мерзкие кольца, сочащиеся желтоватым гноем, рубил податливую плоть, а на смену отрубленному являлись новые сегменты бесконечного тела. У меня устала рука. Глаза заливал пот. В подземной дыре было трудно дышать — и от недостатка воздуха, и от червячьей вони. Это была долгая, нудная, мясницкая работа. Когда я уже почти отчаялся, червяк перестал извиваться.