Великий реформатор - Денис Старый

подведенного мне денщиком Алексашкой Меншиковым. Набросив на плечи тяжелую волчью епанчу, я неспешным шагом направился на окраину кремля, чтобы лично посмотреть, как там поживают наши новые гости — шведские пленные.

Если тех европейских наемников, которые еще недавно клялись служить русскому царю, но в первый же день осады позорно переметнулись к врагу, я без жалости отправил под жестким конвоем прямиком в Москву (пусть с предателями дьяки в застенках разбираются), то немалое число коренных шведов пока оставались здесь, в Новгороде.

Применив в уме нехитрые штабные расчеты, я быстро понял: если всех этих пленных каролинеров прямо сейчас конвоировать по занесенным снегами трактам в столицу, то мне придется снимать как минимум половину нынешнего, и без того поредевшего новгородского гарнизона только лишь для их надежного сопровождения.

И, может быть, я бы так и поступил — избавился бы от лишних ртов в прифронтовом городе, но суровая русская зима категорически не благоволила долгим переходам. Морозы стояли такие, что птица на лету замерзала. Если погнать их сейчас пешком — помрет же в дороге как бы не целая треть этих будущих, как я надеялся, подданных русского царя или ценного обменного фонда.

— Много ли охотников присягнуть Петру Алексеевичу на верность сыскалось? — хмуро спросил я у ротмистра, которого специально поставил следить за шведами и проводить с ними, так сказать, активную разъяснительную работу.

— Не более сотни пока, — виновато развел руками в толстых рукавицах ротмистр, переминаясь с ноги на ногу. — И то хлеб…

Я молча остановил коня, тяжело наблюдая за тем, как за высоким тыном, словно бледные тени самих себя прежних, бесцельно бродят внутри большого загона пленные солдаты и офицеры непобедимой шведской армии.

Загон этот был особенным. Это было то самое место, где еще недавно, согнанные шведами с посада, умирали русские люди. Я приказал здесь ничего не ломать и не менять. Всё оставалось по-прежнему: те же наспех сколоченные из гнилых досок шалаши, те же донельзя скромные, продуваемые всеми ветрами убежища из хвороста и рогожи, которые строили окоченевшими руками выгнанные на мороз новгородцы.

Пусть «цивилизованные» европейцы на собственной шкуре испытают всё то, что до этого испытали русские люди по их вине. Я был абсолютно уверен, что это не жестокость ради жестокости, а предельно грамотный политический ход и мощнейшая идеологическая подоплека для моих солдат. Теперь выжившие новгородцы и местное ополчение точно знают, что они отомщены. Что тридцать семь маленьких детей, насмерть замерзших в этих ледяных трущобах за время осады, не забыты. Счета оплачены кровью и холодом.

Хотя, помнится, даже старый вояка Гордон и наш генерал-майор Вилим, ну или Иван Иванович, Чамберс, инспектируя лагерь, кривили носы и осторожно высказывались в том духе, что это, дескать, «слишком по-варварски». Что так мы не должны поступать с военнопленными христианнейшего короля, если впредь хотим считаться «истинными европейцами» и соблюдать политес.

— В жопу вашу просвещенную Европу, господа генералы, если она такое творит с нашими малолетними детьми! — помнится, рявкнул я тогда в ответ. Очень грубо, не по этикету, но, как мне показалось (и о чем я впоследствии ни разу не пожалел), я четко и откровенно назвал вещи своими именами, заставив обоих иностранцев заткнуться и опустить глаза.

А на четвертый день после нашей победы под Новгородом — ибо бегство шведов от стен города — это и есть чистая стратегическая победа, так как мы полностью сломали все наступательные планы вражеского командования, — к городу стали подходить передовые полки. Авангард большого русского войска, стягивающегося со всей страны.

Древний Новгород на глазах превращался в гудящий растревоженный улей. Улицы пестрели от зеленых и красных стрелецких и солдатских кафтанов, город заполнился необычайным множеством скрипучих обозных повозок, ржанием тысяч строевых коней, матом десятников и запахом порохового дыма от походных кузниц.

Пора было решать, что делать дальше. Время работало на нас, но инициативу упускать было нельзя.

На самом деле, пусть пленные шведы в своем ледяном загоне об этом и не догадываются, но прямо сейчас очень многое зависело именно от них. Точнее, от того, как отреагирует на их бедственное положение шведское командование, до которого мои лазутчики уже донесли нужные слухи.

Ибо если шведские генералы пойдут на попятную и официально согласятся на то, что захваченные ими русские люди будут содержаться в нормальных условиях и будут централизованно поставлены на коронное довольствие — то в ответ мы готовы поставить на нормальное котловое довольствие и пленных каролинеров (хотя мы их и так пока кормим, чтобы не передохли).

Если этот дипломатический мостик сработает, то мы выиграем бесценное время и сможем немного обождать с немедленным броском на Псков. Вести лобовой штурм в таких погодных условиях — самоубийство. Нам отчаянно нужен был какой-то свежий, нелинейный тактический ход. И уж точно биться лбом о до сих пор считающиеся неприступными, циклопические каменные стены древнего Псковского крома, щедро поливая их русской кровью в тридцатиградусный мороз — на мой взгляд, это было не самое лучшее решение в этой странной зимней войне.

Я развернул коня и медленно поехал в сторону штаба. Нужно было срочно придумать, как выкурить шведа из Пскова без прямого штурма.

* * *

— Я слушаю вас, — холодно сказал я, не пожимая протянутой руки, не кланяясь и не выказывая хоть какого-либо ответного приветствия. Вальяжно раскинувшись на походном стуле, я всем своим видом демонстрировал, что готов лишь снисходительно выслушать этого шведского посланника.

— Его высокопревосходительство фельдмаршал Рутберг фон Ашенберг просит вас прекратить атаки на остатки нашего войска. Вы можете считать, что вы победили, — глухо произнес полковник и склонил голову, всем своим видом показывая, насколько он огорчён и уязвлен этим непреложным фактом.

— То, кем нам себя считать, оставьте уже на нашу волю, — отрезал я. — Вам осталось совершить, если я правильно посчитал (а в этом особых сомнений у меня нет), лишь три дневных перехода до Пскова. И что же? К вам навстречу так и не могут выйти на помощь войска вашего изувера, фельдмаршала Горна? Не догадываетесь, что они уже в осаде?

Сидящий по правую руку от меня генерал-лейтенант Патрик Гордон едва заметно кивнул в знак согласия. Ведь именно на него швед то и дело пытался смотреть, ища хоть какой-то поддержки у просвещенного европейца. Я прекрасно знал: среди них практически все искренне считают меня каким-то диким зверем, нецивилизованным московитом, который только и делает, что режет бедных и несчастных шведов, а потом ест