Великий реформатор - Денис Старый

морозу не ездят. Внутри неприятно кольнула догадка: не всё ладно в её отчем доме. Уж не родственники ли мужа выжили Марфу, хотя по всем правилам она должна была ждать супруга именно у них? Но об этом я решил подумать позже.

Я крепко сжимал в объятиях родных мне людей, целовал их, вдыхая забытый запах домашнего тепла. И вдруг…

Там, в морозных сумерках, у новенькой бревенчатой баньки показались два полупрозрачных силуэта. Моя дочь и жена. Те, из моей прошлой жизни. Они стояли в легкой снежной дымке, смотрели на меня и, казалось, тепло улыбались, искренне радуясь моему нынешнему счастью.

Я замер, не в силах отвести взгляд. Наверное, это постоянные, выматывающие переходы в зимнее время, почти без нормального сна и остановок, так сильно сказались на моем рассудке. Но я ведь и по ним тоже отчаянно тоскую. И вот сейчас, когда привиделась убитая дочь, внуки, на грудь навалилась такая чудовищная, черная тоска…

Она, конечно, была быстро вытеснена всем тем светлым и живым, что окружало меня в этой реальности, но я вдруг понял одну вещь. Если бы мне снова пришлось выбирать: стрелять или не стрелять в убийцу моей семьи из прошлой жизни — сегодня я бы не сомневался ни единого мгновения. Я бы нажал на спусковой крючок.

Ну а после были долгие, шумные посиделки и обильная еда. Я усадил за наш широкий хлебосольный стол и верного Глеба, и четырех десятников из той личной охраны, что неотступно сопровождала меня в последнее время. Получился эдакий своеобразный, торжественный прием, особенно учитывая то, что для нас вживую играли музыканты.

— Бывали мы в тех европах, так так укусно не снедали нигде, — заплетая за обе щеки, не церемонясь, с полным ртом говорил Глеб.

— Этикет! — выкрикнул я.

Тут же и Алексашка подобрался и стал манерно, словно нехотя, резать мясо по-французски, которым сейчас мы угощались наравне с иными блюдами.

Воспитывать их еще и воспитывать. А то в высшем свете «испанский стыд» буду только ощущать, если этих сорванцов за стол усадят.

И тут ударил оркестр. Да! В моем доме теперь был свой собственный музыкальный ансамбль. Может быть, называть его громким словосочетанием «симфонический оркестр» было бы сильным преувеличением, но это был вполне себе профессиональный, спаянный коллектив.

Это был один из неожиданных и приятных плюсов моей работы в Великом посольстве в Европе. Руководитель и лидер этого коллектива был когда-то без памяти влюблен в одну местную девушку из благородных. Там что-то не срослось, они бежали, хотели было дело удрать в Новый свет, в Америку. Но девушка оставила парня, поняв, что с милым и рай в шалаше — не ее тема. А вот Трубадур был объявлен в розыск родителями. И за него даже назначена цена, причем за голову.

Так что Бременские музыканты сейчас играют у меня дома. Отправил я их с оказией, когда был еще в Великом посольстве.

Вот такие порой выкидывает судьба выверты сознания, которые наталкивают меня на мысль, что всё происходящее здесь — нереально. Словно затянувшийся, до деталей прописанный сон. Правда, когда эта самая реальность начинает всё больнее бить по голове (и в прямом, и в переносном смысле), я быстро понимаю, что ошибаюсь. Всё вокруг до одури реально. До кровавых соплей.

Но такое совпадение, как эти мои личные «Бременские музыканты» — это, конечно, изрядно позабавило.

Я не раз всматривался в лица этих артистов, которых выловил в Амстердаме и направил в Россию, пообещав им щедрую поддержку и защиту. У них даже собака была! История о том, как юный, пылкий трубадур полюбил девицу (пусть не принцессу, а всего лишь обедневшую дворянку, но всё же!), легла на мое знание будущего идеально. А вдруг известную сказку когда-то и создали именно по этой реальной истории? Кто знает. Всякое может быть.

Тем не менее, сейчас в моем московском доме звучала живая музыка. И мне отчаянно хотелось её слышать, признаться честно — местную музыку XVII века я как-то не особо воспринимал всерьез. Но ведь теперь здесь есть я! Еще там, в Амстердаме, когда эти музыканты с семьями отчаянно искали возможность переправиться в Новый Свет, в Америку, я попробовал напевать им мелодии, которые помнил из будущего. И они, к моему удивлению, их весьма живо подхватывали.

Позже, когда в походах выдавались редкие минутки ничегонеделания и лени (бывает у меня и такое), я напевал и вспоминал не только современные песни, но и классические произведения XVIII века, которые вот-вот — может, лет через сорок или пятьдесят — станут известны всему миру. Жаль, что я не помнил точно, в какие годы должен был жить Иоганн Себастьян Бах. Узнать о его существовании в Европе мне тоже не удалось, что говорило лишь об одном: скорее всего, великий немец либо еще не начал творить, либо творит, но пока совершенно никому не известен [ Иоганн Себастьян Бах только в этом году родился].

А то вышел бы знатный конфуз: я выдам за свои или чужие те мелодии, которые Бах уже написал! Но именно его полифония казалась мне сейчас наиболее актуальной. И пусть он писал по большей части органную музыку, многие его произведения вполне можно было переложить и под скрипки, и под виолончели — под всё то, чем сейчас был вооружен мой домашний оркестр.

Стоит ли вообще говорить, какую власть дает мне в эти дикие времена свой собственный коллектив виртуозных музыкантов? Да если мы хорошенько отрепетируем несколько «будущих» хитов здесь, в усадьбе, а потом я привезу этот оркестр к Петру…

Как бы государь сейчас на меня ни гневался, его горячее сердце обязательно растает. Ибо то, что я собираюсь сделать с этим ансамблем, в нынешнем мире еще никто даже вообразить не может. Вот еще бы найти какую-нибудь хорошую, голосистую девицу, которую Господь наградил не просто талантом (одного таланта нам будет мало!), а истинным даром к пению. И вот тогда Москва, а за ней и вся Россия, узнает, какова может быть настоящая русская культура.

— Заходила одна тут… — Анна в какой-то момент, видимо, решила, что я уже достаточно поел и расслабился, и обратилась ко мне с явной, ревнивой претензией в голосе. — Королевишна заходила. Всё на Алешу нашего глазела. Не скажешь ли, муж мой, что вообще происходит?

Я медленно обвел взглядом сестру Марфу и всех остальных своих людей, сидевших за длинным дубовым столом, а затем сделал совершенно безмятежное лицо — словно ничего