Великий реформатор - Денис Старый

— Да. Поеду нравоучать, — усмехнулся я, застегивая тяжелые пуговицы.

Уже скоро мои сани, скрипя полозьями по укатанному снегу, подъезжали к дворцу государя в Преображенском. Здесь, несмотря на трескучий мороз, вовсю кипела грандиозная стройка. По всей видимости, Преображенское в этой реальности станет тем же, чем в моей прошлой, иной реальности, стала Гатчина для Павла. Своеобразный жесткий военный городок, плац-парад, с центром в красивом европейском дворце, окруженном парковой зоной.

В самой концепции я не видел ничего плохого. Но вот только решительно не понимал, как государь может жить и работать в таких чудовищных условиях. Вокруг непрерывно всё гремело, стучали топоры, визжали пилы, надрывно кричали десятники. Здесь было невозможно не то что выспаться, но даже спокойно поговорить, если не закрыть наглухо ставни. Благо, что сейчас стояла зима, и толстые окна сберегали тишину кабинетов. А как они выживают тут летом? Пыль, гнус, матерная ругань сотен мужиков… А стройка ведь не закончится еще пару лет, аппетиты у Петра Алексеевича только растут.

У тяжелых резных дверей царской приемной меня перехватил Андрей Матвеев. Выглядел дипломат откровенно скверно: под глазами залегли тени, парик слегка сбился набок.

— Тебя ждут… И ради всего святого, будь благоразумным сегодня, — шепнул он, с тревогой заглядывая мне в глаза.

Я кивнул и взялся за бронзовую ручку двери. Краем глаза, уже отворачиваясь, я успел заметить, как Матвеев-младший торопливо, мелким крестом перекрестил мою спину.

— Царь гневаться изволил с самого утра, — виновато пояснил он свой жест, заметив мой насмешливый взгляд.

Матвеев мог бы и не уточнять. Из-за массивных дубовых дверей в этот самый момент доносились звуки, грохот швыряемой мебели и яростные крики, которые вряд ли можно было спутать с чем-то иным, кроме как со знаменитым петровским припадком бешенства.

— Уда гангренная! Хрен моржовый!! — истошно неслось из кабинета Петра Алексеевича, сопровождаемое звоном бьющегося стекла.

Я невольно хмыкнул. Второе ругательство, насколько я помнил из своей прошлой жизни, в русском языке должно было появиться значительно позже. По крайней мере, в эту эпоху я его от местных еще ни разу не слышал. Видимо, лингвистический гений государя в состоянии крайнего аффекта способен был опережать время.

Ну, а то, что Матвеев меня перекрестил, — это, пожалуй, было весьма впору. Я толкнул дверь и шагнул в логово разъяренного льва.

Глава 18

Преображенское.

4 февраля 1685 года.

Удар… Уворачиваюсь, тяжелая трость пролетает мимо.

— Чего же вы, ваше величество, так? Аль не занимались упражнениями в мое отсутствие? — успел сказать я, когда новый удар обрушился в мою сторону.

Теперь уже прямой, но я только провел взглядом трость, уходя в сторону.

— Плохо! — сказал я. — Я мог бы вас уже и обезвредить, ваше величество. И все то плохо, что бьет по горбу верного слуги вашего.

— Тебя еще достань, вьюркий, аки змея, — сказал Петр, намереваясь вновь ударить меня своей тростью.

Как не воспитывай его, а все едино — норовит бояр лупасить палками. Но я не дамся.

— Отдохните, ваше величество. После упражнения продолжим, — сказал я.

Петр смотрел хмуро. Явно же растерялся, как ему вести себя со мной сейчас. Он не сел, но отошел к столу и оперся рукой о столешницу.

— Так что, ваше величество, мне завещание писать, на плаху собираться, али вещички паковать да в Америки подаваться? — спросил я, прекрасно понимая, что хожу по самому краю.

Может, и надо было стерпеть, проглотить это царское унижение… Но всё равно, я — человек другой эпохи. Не привык я, чтобы меня вот так, словно ссаной тряпкой по лицу хлестали. А еще, хоть я внешне и держал лицо, но чувствовал: если сейчас полностью отпущу свои эмоции на волю, то, как бы парадоксально это ни звучало, меня настигнет банальная, горькая обида.

Ведь не знает Петр Алексеевич, насколько я уже изменил историю. Не понимает он, что без моего вмешательства и до этих пор, и сильно позже сидел бы он в своем Преображенском, никаких серьезных наук не постигал бы, и ничего толком для державы не делал. Только, может, чуть позже создал бы свои потешные полки, да и всё. Забава, не более. Так что пугать меня палкой — затея пустая.

— И еще… помните ученический устав? Там нет того, чтобы вас телесным экзекуциям не нравоучать. Так что вы вправе может и меня ударить, ну а я, как наставник… — я усмехнулся.

— Переписать весь ученический устав нужно! — строго сказал Петр Алексеевич, тяжело присаживаясь на свой стул. — Не престало царя русского бить.

То, что царь уже не нависал надо мной на ногах, а сел, давало огромный плюс. Значит, буря утихает. Значит, успокаивается.

— И сам думай себе наказание, — отрезал государь. — Прощать такое своеволие я не могу. Даже тебе. Что станется, коли бояре станут по своему умыслу волю мою отрицать и делать, как им угодно? У тебя вышло все славно. А коли у кого не выйдет?

И ведь прав же, ученичек. Прав. Но и я не мог поступить иначе. Но проиграй я свои сражения, так и сам бы ощутил, что скорее я опасность для России, чем ей верная опора.

— Хочешь, ваше величество, в казну сто тысяч рублев отдам? — буднично спросил я.

Петр Алексеевич замер. Нахмурился, переваривая услышанное, а потом вдруг так громко и искренне рассмеялся, что начал ладонью хлопать по столешнице.

— А вот это славно будет! Иные за сто тысяч рублев голову сложить готовы, али в Сибирь добровольно уехать, в кандалах звенеть, только бы не отдавать монеты свои! — сквозь смех выдавил он. — Или, может, какие земли у тебя отобрать в казну?

— Государь, ты земли отобрать всегда успеешь. Но сперва доклад мой заслушай о том, как я наладил землепользование в уделах. Да и были у нас с тобой уже уроки на этот счет. Вот, думаю, дать тебе еще пару уроков: как и что лучше сеять и производить в державе нашей, чтобы казна сама пухла. Так то земли не нужно. Не умеют у нас с ними добро обращаться, — спокойно ответил я.

— Ну, пусть так и будет. Большие деньги. На радость боярину Матвееву пойдут в казну, — усмехнулся Петр, утирая выступившую от смеха слезу.

И тут