Великий реформатор - Денис Старый

«Король». И можно было бы ничего не менять, если бы в европейской дипломатической традиции этот восточный титул принимался равным императорскому. Но европейцы считали «царя» кем-то вроде диковинного азиатского хана. Так что в геополитике нужно быть гибче и не биться рыбой об лед, доказывая спесивым европейцам величие русского слова. Нужно просто заставить их называть Петра Императором. А под это подвести мощную идеологическую базу: Москва — Третий Рим. Священная Римская империя Запада — суть самозванцы, а вот Русь Святая берет свое цивилизационное и имперское наследие напрямую из Византии, из Второго Рима, из Константинополя.

— Объясни мне вот что, — голос Петра вывел меня из раздумий. — Почему твоих генерал-губернаторов нельзя назвать по-нашему, по-старому — наместниками? И чем тебе так не по нраву приходятся воеводства? Вон, в Польше есть воеводства, и ничего, живут же как-то.

И пусть этот вопрос казался по-детски наивным, произнесен он был предельно серьезно.

Я неторопливо закрыл папку, провел ладонью по гладкой коже переплета и, выдержав паузу, посмотрел Петру прямо в глаза.

— Живут, ваше величество. Именно что «как-то», — усмехнулся я, и в моем голосе звякнул холодный металл профессионального аудитора, презирающего неэффективные системы. — Ты, государь, привел в пример Польшу. Речь Посполитую. А теперь посмотри на нее пристальнее. Что есть их воеводства? Это удельные княжества! Местные магнаты там держат свои личные армии, чеканят свою монету и плевать хотели на королевские указы. Их король — это заложник амбиций воевод. У них там «либерум вето» — один шляхтич на сейме крикнет «не дозволяю!», и всё государство впадает в паралич. Ты хочешь, чтобы на Руси воеводы так же диктовали тебе свою волю из каждого медвежьего угла? Чтобы они свои полки собирали не по твоему слову, а когда им вздумается?

Петр помрачнел. Скулы его напряглись. Аналогия с вечно бурлящей, непокорной Польшей, которую изнутри раздирали шляхетские вольности, ударила точно в цель.

— Не бывать такому на Руси, — глухо, с угрозой процедил царь. — Я их вольницу боярскую в бараний рог скручу.

— Вот именно, мин херц, — кивнул я. — Воеводство — это земля, отданная на кормление. Слово «воевода» пахнет стариной, местничеством и личной властью над уездом. А теперь разберем слово «наместник». Что оно значит в корне своем? «На месте царя». Наместник приезжает в провинцию и ведет себя там как маленький государь. Он вершит суд, он собирает подати, и до тебя, до Москвы, доходит лишь та часть правды и денег, которую наместник соизволит отдать. Наместник — это хозяин земли.

Я взял со стола перо и крутанул его в пальцах.

— А Генерал-губернатор, Петр Алексеевич, — это не хозяин. Это государственный служащий. Функция. Шестеренка в твоем имперском механизме. Губернатор не «сидит на кормлении», он получает из казны жестко установленное жалованье. Он не правит землей от своего имени, он лишь исполняет на вверенной территории твои законы и законы министерств. Слово «губернатор» не несет в себе сакральной власти. Его можно снять в один день одним росчерком твоего пера. И главное: у наместника в руках и суд, и казна, и войска. А при губернаторе будут стоять независимые от него казенные палаты, прокуроры и фискалы, подчиняющиеся напрямую центру! Губернатор не сможет украсть и утаить это, потому что на него тут же донесет прокурор, которому я — как обер-ревизор — плачу жалованье за найденные недоимки!

Петр слушал жадно. Его ум инженера и строителя прекрасно улавливал красоту и жесткость этой конструкции. Разделение властей на местах. Взаимный контроль. И всё стягивается в одну точку — к трону.

— Искусно плетешь, Егор Иванович. Ох, искусно… — государь задумчиво потер подбородок, на котором пробивалась жесткая щетина. — Губернии, значит. А резать землю как будешь? По старым межам?

Я просто брал то, что в иной реальности уже однажды сработало. За основу была взята реформа, которую блестяще провела Екатерина II Великая после разрушительного пугачевского восстания.

— Государь, держава твоя велика, — начал я издалека. — И руки твои, конечно, должны быть длинными, как у предка твоего Юрия Долгорукого. Но за всем из Москвы не уследишь. Если нужно будет где-то на границах принимать срочные военные решения или заключать с соседями союзы, кои выгодны нашей державе, то пусть бы это делали генерал-губернаторы. И бунт какой подавить — на них будет возложено. И войска местные — все под их началом станут…

— А коли какой генерал-губернатор удумает царьком местным стать? — Петр прищурился, сверля меня подозрительным взглядом. — Как сие предугадать?

— Так чего ему быть царем? Это не царствование. А так — любой воевода и сейчас может себя царьком объявлять в своей глуши, да только толку от этого никакого, если система работает правильно. А бунт — он и есть бунт. У него свои, глубинные причины, о чем мы с тобой на уроках и говорили, — спокойно парировал я.

— Помню я, — кивнул Петр. — Никакой бунт на пустом месте сотворить нельзя. Есть эти… социальные предпосылки. Ошибки на местах. И многое другое.

Словно по писаному чеканил мой, далеко не самый худший, ученик.

Мы еще немало поговорили. Меня искренне поражала и удивляла та сумасшедшая работоспособность, которую прямо сегодня являл собой Петр Алексеевич. Мне кажется, он настолько стосковался по нашим урокам, что теперь воспринимал рутинную государственную работу не иначе как очередное наше занятие по политологии и управлению.

Впрочем, внешне всё так и выглядело. Я вновь наставлял и нравоучал Петра, при этом он в пылу спора даже как-то позабыл, что речь идет не об отвлеченной теории, которую нужно просто усвоить и высказать собственное мнение. Речь, в конце концов, шла о будущем реальной России. О том, от чего будут зависеть судьбы миллионов людей.

— Всё, уходи с глаз моих, — наконец выдохнул царь, откидываясь на спинку стула. — Иные уроки преподашь мне завтра. А то после того, как Базилевич…

Взгляд Петра вдруг стал жестким, колючим и направленным как будто бы сквозь меня. — А ведь это ты его мне прислал, Егор Иванович.

— И разве же, ваше величество, он не был хорош в науках? — я ни на секунду не смутился. — Разве же с ним вы арифметику и фортификацию не стали знать лучше, чем даже со мной? Ну, а то, что умный бывает дураком в делах житейских — об этом я вам уже неоднократно говорил. Базилевич — это и есть