Великий реформатор - Денис Старый

Порой в своих реформах мы словно проламываемся через глухой, вековой бурелом, а иногда и по уши вязнем в бюрократической трясине. И если под рукой есть люди, способные не просто тупо обходить топи, а взять топор — или мачете — и хладнокровно прорубить прямую просеку для остальной команды… что ж, такой человеческий ресурс в эту эпоху поистине бесценен.

— Что по Бернарду Таннеру? — резко сменил я тему, отпивая горячую воду. — Прибыл в Россию?

— Прибыл, Егор Иванович. Нынча сидит в Москве, али на Кукуе, и кукует там, беспробудно, — доложил Игнат. — Нет, не шалит. Лихой не является, и, что дивно для немца, даже почти не пьянствует. Хотя от того тоскливого безделья и тревоги за завтрашний день, которые он должен сейчас ощущать, тут любой с тоски сопьется.

Таннер прибыл в Москву, чтобы служить России. Но при этом его пока в упор не замечали: ни государь, ни я, ни кто-либо из профильных боярских приказов. Это еще хорошо, что мне удалось со скандалом выбить для этого чеха специальный «адаптационный пансион» для иноземцев. Эти подъемные деньги хотя бы не давали им умереть с голоду при так называемой «перетяжке» — периоде ожидания назначения.

Хотя я уже знал, что деньги он привез и немалые. И даже думал взять Таннера в какие проекты его капиталами. Но хоть какой знак внимания нужно же было оказать. Да и посмотреть за ним, как видет себя, с кем встречается. Пока все тихо и чинно.

Но не только в том моя вина, что Бернарда не привлекли к работам, хотя бы как консультанта. И как же тяжело, со скрипом и скрежетом шестеренок, работал наш неповоротливый государственный механизм привлечения иностранных специалистов! Проходит месяц, порой и все три, прежде чем ценного кадра, приехавшего по контракту, наконец определят по месту работы.

Да, потом он начнет получать свое законное жалование, на которое можно жить не то что не впроголодь, но и вполне вольготно — уж точно с большей покупательной способностью, чем в его нищих Европах. Но до этого светлого момента еще нужно дожить.

— А вот не ведаю я, что с ним делать, — признался Игнат, задумчиво глядя на пузатый самовар. — Казалось бы, добрый малый. Он и есть тот самый шпиен, которого должны бы сейчас громко поймать и изобличить. Так ведь нет! Ни с кем подозрительным не встречается, писем не пишет, ничего дурного не делает. А коли и разговаривает с кем в слободе, то тихо, и никакой хулы или крамолы на Россию-матушку не возводит. Чист, как стекло.

Что тут остаётся думать, кроме как признать очевидное: он действительно профессиональный шпион высшей пробы? С другой стороны, понимая, какого калибра специалиста нам сейчас Господь подкидывает, — если он всё-таки не шпион, — мне крайне хотелось бы уже начать привлекать его к реальной дипломатической работе.

У нас с европейцами на внешнеполитическом контуре еще конь не валялся. Объем задач колоссальный. Таннер, с его связями и опытом, мог бы стать идеальным полномочным послом Российской державы в той же Голландии, чтобы оттуда продолжать неустанно, словно пылесос, рекрутировать европейских инженеров и мастеровых ехать в Москву.

А кроме того, по моим расчетам, он смог бы — если, конечно, сохранит верность русскому Отечеству и контракту — молниеносно среагировать на грядущие серьезнейшие изменения во Франции. Ведь, если мне не изменяет историческая память, совсем скоро Людовик XIV официально отменит Нантский эдикт.

И сразу же полыхнут жесточайшие гонения на гугенотов — французских протестантов. Нам бы кровь из носу перехватить этот поток беженцев сюда! Чтобы эти высококвалифицированные ремесленники, ткачи и оружейники не усиливали европейские колонии в Северной Америке и, что самое главное, чтобы они не накачивали экономику Пруссии.

Ведь даже Фридрих Великий впоследствии вынужденно признавался, что именно этот мощный приток французских гугенотов во многом определил взрывной рост экономики Прусского королевства. Спрашивается: зачем нам мощное, экономически сильное и агрессивное военное государство под боком, в лице бранденбургского правящего дома? Конкурентов надо душить на этапе зарождения.

— Зови его ко мне! — принял я решение.

Глава 20

Усадьба Стрельчина.

7 февраля 1685 года.

Я смотрел на сидящего перед собой человека, который занял манерно краешек стула и смотрит на меня с отчаянной надеждой, словно на избавителя от кукуйской тоски. А я ведь еще даже не начал переговоры.

— Господин Таннер, — начал я на чистом немецком, внимательно изучая его осунувшееся лицо.

— Просить вас говорить по-русски, — вдруг перебил он меня с сильным, но старательным акцентом. — Я, сметь надеяться, успешно начал учить этот трудный язык. Ведь есть надежда на то, что я стать русский дипломат.

— Похвальное рвение, Бернард, — кивнул я. — Поверьте, если бы не определенные бюрократические обстоятельства, я бы уже рекомендовал вас моему государю, чтобы именно вы возглавили Великое русское посольство. Такого опытного дипломата, как вы, нам сейчас просто не сыскать на всем континенте. Нашим приказным дьякам у вас еще учиться и учиться. Поэтому, между прочим, я хотел бы сделать вам одно инвестиционное предложение: я прошу вас провести небольшой, но интенсивный курс лекций в Преображенской школе. Наставить, так сказать, наших учеников на путь истинной европейской дипломатии. Рассказать, в чем ее особенности, тайны политеса, каким вообще должен быть современный переговорщик. Справитесь с такой задачей?

Ради этого момента его во многом и нужно было так долго мариновать в Немецкой слободе, оставив без опеки и почти без жалованья. Теперь он, доведенный до нужной кондиции, был готов согласиться на любое, или почти на любое предложение, какое бы ему ни поступило, лишь бы вырваться из статуса бесправного ожидающего.

Но, отбросив цинизм, я понимал: это действительно будет крайне полезно. Его лекции будет очень интересно послушать не только ученикам Преображенской школы, которые в самое ближайшее время начнут занимать ключевые должности в госаппарате Российской империи, но и самому Петру Алексеевичу.

Да, ни наш Новодевичий лицей, ни Преображенская школа еще далеки от того, чтобы по западным стандартам называться университетами. Но мы учим их — всех этих боярских и дворянских недорослей — так, как уж точно не учили до этого в России никогда.

Моя образовательная смета работала на износ. Я бы даже сказал, что некоторые из них, когда закончат Преображенскую школу (а мы рассчитали ее на интенсивные четыре года