Великий реформатор - Денис Старый

тот самый яркий пример, когда, казалось бы, великий ученый человек является полным дураком по жизни. Ты на него, государь, гнев-то придержи. Плаху он всегда найдет. Ты его направь в Тобольск. Пускай учиняет там математическую школу. Отчего бы нам не заняться просвещением еще и Сибири? Большие у нас на нее планы…

— У нас? — Петр мгновенно уцепился за оговорку, изогнув бровь. — Чай, ты себя к правителям вровень со мной уже причисляешь?

— Нет, государь, — я склонил голову, мягко улыбнувшись. — Я длань твоя. Я голос твой. Я тот, кем позволишь ты мне быть при себе. Держава твоя — стало быть, и моя держава это.

Я закрутил словесные кружева так искусно, что Петр лишь довольно хмыкнул, принимая эту изящную формулу преданности.

— Слышал я, что у тебя свои музыканты появились, — сменил тему царь, и в глазах его блеснул озорной, почти мальчишеский огонек. — У меня тоже они есть. Так вот, велю тебе, дабы эти музыканты твои непременно прибыли на прием мой, что я на днях учиняю. Хочу посмотреть на то, как во Франции балы устраивают. Польская королева обещала показать… Эх, было бы ей лет на двадцать меньше, то я бы посмотрел не только на балы…

Я лишь тактично улыбнулся на эту скабрезную шутку государя, прекрасно понимая: за показным легкомыслием Петра Алексеевича всегда кроется стальной расчет. Бал по французскому образцу. Ассамблея. Для бояр, привыкших сидеть по своим теремам, квасить капусту, молиться на иконы и прятать жен на женской половине дома, это будет сродни разорвавшейся бомбе.

— Будут тебе музыканты, мин херц, — пообещал я, направляясь к дверям. — И такие мелодии будут, что твои бояре плясать пойдут, даже если ноги к полу приколотить.

— Смотри у меня! Оплошаешь — велю твоим скрипачам смычки в одно место вставить! — донеслось мне вслед бодрое напутствие самодержца.

Глава 19

Усадьба Стрельчина.

6 февраля 1685 года.

— Рассказывай! — сухо потребовал я, впиваясь взглядом в Игната.

Моложавый мужик, несмотря на свои уже достаточно преклонные годы, мгновенно подобрался, словно гончая перед прыжком. Было дело, он уже открыл рот, собираясь привычно чеканить доклад, но вдруг осекся, недоуменно посмотрел на меня и моргнул:

— О чем именно прикажете, Егор Иванович?

— Неужто по-новому научился говорить, выкать сподобился? — усмехнулся я.

— Ну так не дурак, вижу, куда все идет. Не быть жа мне стариком, как Никанор…

— Ты дядьку-то не тронь! — вполне серьезно сказал я.

Наконец матушка обвенчалась с Никанором и наше хозяйство, практически осиротевшее после ухода и моего и брата Степана, в надежных руках. И это я не про завод. Но усадьба Стрельчиных в Москве уже точно не из последних. И сколько там живности и прислуги и зданий. Точно пригляд нужен.

— Сказывай мне сперва о том, что ты сам считаешь для меня важным, — направил я Игната, откидываясь на спинку тяжелого кресла.

Он нахмурился, перебирая в уме ворох сведений. Ну а я ждал, молча покусывая губу. Ждал, когда пространство вокруг наконец-то разрядится какой-нибудь очередной дурной вестью. Внутренний таймер тикал: все последнее время меня не покидало стойкое, свербящее под ложечкой ощущение, что вот-вот грянет буря. Сухая статистика не врала: на протяжении прошлых трех лет практически не проходило и месяца, чтобы на моем пути не выросла какая-нибудь хитроумная каверза.

— Церковники прознали про то, что ты намедни предложил царю, — задумчиво, с расстановкой заговорил Игнат, потирая подбородок.

— Я? Да как же! Это уже мной прикрываются, — сказал я.

Нет, то, что нужно упорядочить церковные земли, я говорил. Это же оторопь берет, сколько земли не возделывается. Есть монастыри, где земли на тысячу работящих крестьянских семей, а в самих монастырях три десятка монахов, да служек ихних столько же. Да все не в работе, а в молитвах пребывают.

Тут рука нужна крепкая. И мне, например, принципиально не важно, кто станет обрабатывать те земли, но чтобы ни пяди пахотных угодий не простаивало. Это очень важно. Так что сделал себе зарубку попросить встречи с патриархом, да основательно с ним все обсудить. Вроде бы адекватный он человек, поймет, что не в церкви дело, а в экономике.

Игнатий меж тем продолжал:

— Иннокентий тайно встречался со своими иезуитами в Смоленске. Но, по донесениям, откровенно крамольного там пока ничего не было. Решали в основном о том, где и как им сподручнее будет поставить школы ихние… коллегиумы.

— Где школы ставить — это мы сами без сопливых решим, — хмыкнул я, барабаня пальцами по столешнице. — Зря они вообще собирались. Ничего неординарного в этом докладе я пока не услышал. Давай дальше.

— А вот еще… Полковник тот черниговский, сына которого ты, Егор Иванович, в предательстве давеча обличил… Так вот, ты просил за ним приглядывать — я и приглядел. Послал людей. Отправился обиженный полковник прямиком на Сечь Запорожскую. И воду там мутит теперь знатно, аки черт в болоте. Кабы случилась сейчас какая война затяжная или другая худая оказия, то, сдается мне, запорожские казаки и немалая часть малоросских перекинулись бы к неприятелю.

А вот эта информация была уже куда как серьезнее. Она идеально ложилась в ту самую лузу, откуда во мне и проснулась чуйка грядущих крупных неприятностей. Я и сам, глядя на карты и отчеты, прекрасно понимал: усиление России на Диком Поле и фактический контроль над тем, что малороссы привыкли называть Гетманщиной, серьезно взбудоражили горячие умы запорожцев, толкая их на откровенно необдуманные действия.

Признаться, я как аудитор, просчитывающий риски, был даже несколько удивлен тем фактом, что до сих пор в тех краях не полыхнуло каким-нибудь масштабным казачьим бунтом.

А еще и Польша сильно ослабла. Так что будут лютовать и казаки, что под пятой польской ходят. И… как бы носа там не было наших этих… партнеров. Слово же какое гадкое, иезуитское.

— Не любят они Петра Алексеевича, — покачал головой Игнат. — Сильно лаются на него по куреням. Говорят, что вольнице ихней конец неминучий приходит. А раз так — значит, пока они еще в силе, надо первыми бить. Расчет у них подлый, но верный: дескать, русские войска на севере скоро увязнут в тяжелой войне со Швецией. А на юге… так они всерьез думают еще и о том, чтобы у турецкого султана военной помощи попросить.

— А нет ли часом в