Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

тёмный, с лампой, которая горела через раз. Из зала доносился смех — общий, свойский, из тех, от которых становится теплее, даже если ты не смеёшься. Антон шёл обратно к угловому столу и считал шаги. Восемь. Сбился. Начал заново. Семь. Серёга сидел на месте, рюмка налита, ждал.

— Брат, за то, что не сорвалось.

Антон сел. Взял рюмку. Стекло — тёплое от Серёгиной руки: он только что держал рюмку. Чокнулись. Выпили. Антон поставил рюмку. На дне — последняя капля. Красная. Или показалось.

Серёга заговорил опять — тут же, без паузы, без перехода, словно Антон и не уходил.

— Знаешь, брат, я думал на неделе. Скоро ведь всё умрёт. Интернет придёт нормальный, и Фидо закроется. Все говорят: два года максимум. Может, три.

— Не закроется, — сказал Антон. Голос — ровнее, чем ожидал. Почти свой.

— Я тоже так думаю. Знаешь почему? — Серёга наклонился ближе, глаза блестели от водки, от веры, от того, что кто-то слушает. — Потому что люди. Не железо. Люди, брат. Железо сдохнет — и ладно. Фидо уже хоронили в девяносто пятом, в девяносто седьмом. Да каждый год хоронят. И ничего. Пока есть хоть один дурак, который досидит до трёх, снимет кота с клавиатуры, потом сядет обратно, потом опять… Ну, ты понял. Живо.

Серёга говорил это искренне, с водочной убеждённостью, и Антон кивал, потому что Серёга был прав, и потому что кивать — это всё, что Антон мог.

В сети правила были. Проходной на входе не было. Дозвонился — и дальше сам.

Где-то в затылке лежало то, что он вытащил из банка. Ничего хорошего из этого уже не выйдет.

В служебных записях банка уже остались все запросы, минута в минуту, и отметка: вход через рабочий доступ Серёги. Один запрос вёл туда, куда этот доступ не должен был вести, — в служебный файл. Рано или поздно эту нитку дотянут до Серёги.

Серёга рассказывал что-то ещё и смеялся тем самым смехом, низким, из живота. Антон улыбнулся в ответ. В углу зрения висела последняя строка — тихая, почти стёртая: ПАРАЛЛЕЛЬнЫЙ СУБАГЕнТ: ОТКРЫТ.

Глава 14: Уход

Приду. Простое слово. Два слога. Обещание, которое может стоить дешевле билета на метро, а может — всего, что осталось от этого вечера.

Серёга уже был в стадии «мне домой пора, но ещё одну».

Антон встал. Стул скрипнул по полу — дерево по дереву, громко, — и никто не обернулся. В баре к двенадцати ночи все звуки становились фоном. Серёга поднял голову.

— Брат, я пойду. Завтра дел куча.

— Да-да, — Серёга, мутный, тёплый, рука с рюмкой на весу. — Ты ж с утра… в типографии. Ладно. Приходи в следующий раз — Тимур обещал скинуть кое-что из Казани.

— Приду, — сказал Антон, и голос вышел ровный.

Он пожал Серёге руку. Крепко. Серёгины пальцы тёплые, чуть вспотевшие, хватка нетвёрдая от водки — пальцы не сжимали, а просто лежали в ладони, как что-то, что отдают, не спрашивая. Антон держал секунду дольше обычного. Серёга этого не заметил. Или заметил, но списал на водку, на усталость, на субботу. Антон отпустил — резко, чтобы жест не успел стать прощальным.

Пошёл к крюку у двери за курткой.

Мимо большого стола. Валера сидел, развалившись, локоть на спинке стула, в руке стакан с пивом, на дне два пальца. Валера никогда не допивал до конца. Рядом Тошка, молчаливый, с кружкой чая, глаза полузакрыты. Не спал, слушал. Тимур тоже пил чай с лимоном. Не пил крепкого: за всю сисопку ни рюмки, только чай и пиво. У Тимура были свои правила. Антон уважал чужие правила. Особенно те, которых сам не придерживался.

Ленка у стойки, одна. Пиво перед ней, стакан наполовину, пена осела. Блокнот отложен, ручка лежала поперёк страницы, синяя, шариковая, колпачок снят. Антон ни разу не спросил, что она записывает. Не потому что не хотел — потому что ответ мог оказаться из тех, которые меняют расклад.

Ленка на сисопке, давно, уже не вспомнить когда. У кого-то дома, на балконе, ночь, лето. Балконная лампа жёлтая, тусклая, мотыльки вокруг. Ленка курит, профиль в свете: волосы за ухо, дым, сигарета между указательным и средним. Смеётся — голос низкий, негромкий, из тех, от которых не отвернёшься. Антон тогда смотрел и думал что-то, чего не додумал. Тогда — потому что не додумал. Сейчас — потому что додумал.

Антон надел куртку. Воротник холодный, ткань остыла за вечер, впитала запах бара: дым, водка, пот, тепло, чужие разговоры. Будет пахнуть три дня. Карманы проверил рефлексом. Билет на метро есть. Ключи дома, Катя ждёт. Он обещал до полуночи. Поздно уже будет, но поздно — это не «не пришёл».

Оглянулся в последний раз.

Валера махнул рукой, не оборачиваясь. Ладонь вверх, пальцы чуть шевельнулись — жест, который мог быть прощанием, а мог быть просто движением. Тошка кивнул, коротко, одним подбородком. Тимур поднял чашку с чаем — тост без слов, без улыбки, серьёзно. Серёга за угловым столом уже не смотрел, разговаривал с кем-то новым, жестикулировал, рюмка в руке, голос хриплый и весёлый. Серёга забыл о нём через десять секунд. Это нормально. Так и должно быть. Так уходят из тёплых мест — не через прощание, а через то, что тебя перестают видеть.

Ленка у стойки подняла голову.

Антон увидел её в зеркале над баром — мутном, с трещиной наискось, в мушиных точках по краям; то ли трещина появилась недавно, то ли была там всегда. Ленка положила ручку. Повернулась к нему — не всем телом, только голова и плечи. И подняла руку.

Не зовущий жест. Не прощальный. Не «подожди». Не «вернись». Просто раскрытая ладонь на уровне плеча, пальцы слегка разведены. Жест, у которого нет перевода. Жест, который значит одно: я вижу, что ты уходишь. Я вижу.

Обернись. Не оборачивайся.

Если обернёшься — увидишь её лицо. Если увидишь лицо — увидишь то, что она не сказала. Если увидишь то, что она не сказала — не уйдёшь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Не оборачивайся. Дверь. Ручка. Холодная. Тяжёлая. Металл стёртый, гладкий, как поручень в метро. Пальцы сжимают. Тянут. Тяжёлая, тяжелее, чем дверь должна быть. Открывай. Шаг за порог. Запах меняется — бар уходит, приходит улица, за ней холод, и ты входишь в этот холод. Не оборачивайся. Дверь закрывается за спиной. Глухо. Всё.

Октябрьский воздух ударил в