Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Что значит «частично»? Какая часть? Маршруты? Адреса? Имена? Или это тот непонятный субагент что-то растаскивал по своим полкам: часть наверх, часть себе? Или вообще что-то другое? Что делает Оператор с тем, что получает? Куда уходят маршруты? Кому нужны расписания грузоперевозок? Он вдруг подумал, что у той самой Тамары — продавщицы в ближнем, которая знала Катю по имени — хлеб к утру наверняка уже будет чёрствый.

Вопросы, которые Антон не задавал вслух. Даже мысленно не формулировал до конца. Обрывал, как обрываешь соединение, когда понимаешь, что набрал не тот номер.

Калькулятор не отмечал ничего необычного. Антон не знал, что это значит: что данные чистые, или что калькулятор не умеет видеть, что нечистые. Или третий вариант: видит, но молчит.

Ты хотя бы скажи, что я сегодня сделал правильно.

КРИТЕРИЙ «ПРАВИЛЬнО» нЕ ОПРЕДЕЛЁн В ТЕКУЩЕМ КОнТЕКСТЕ.

Да я так и думал.

Вагон покачивался. Колёса стучали на стыках: та-дам, та-дам. Антон закрыл глаза. Не спал — просто закрыл. Видел в темноте ту самую руку. Поднятую. Раскрытую ладонь. Пальцы слегка разведены. Не машущую — помечающую. Я вижу. Я вижу, что ты уходишь.

Поезд тронулся. Толчок, ещё толчок, набор скорости. Гул колёс — ровный, механический, похожий на длинный гудок в телефонной трубке, когда абонент повесил, а ты ещё держишь.

Тело ехало домой. Голова оставалась в баре. Между ними сорок минут тоннеля и ничего.

Вагон пустел — станция за станцией, человек за человеком. Названия проходили мимо, как заголовки писем, которые не открываешь. Двери открывались, закрывались, кто-то входил, кто-то выходил. Силуэты, без лиц, без историй. Антон ни на кого не смотрел. Смотрел в окно — своё отражение на фоне тоннеля, полупрозрачное, нечёткое. Лицо, которое проступало и пропадало с каждой лампой. Было, не было, было.

Последнее тёплое место. Я сам его закрыл. Не они. Я.

Где-то далеко — голос в динамике, женский, записанный: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…» Антон не расслышал какая. Не важно. Все станции вели в одну сторону.

Чертановская. Знакомое слово, как собственное имя. Антон открыл глаза. Встал. Тело двигалось на автопилоте, мышцы знали маршрут лучше головы. Вышел. Двери закрылись за спиной — пневматический вздох, стук. Ещё одни двери, ещё одно «не оборачивайся». Поезд ушёл. На платформе остался только Антон и тишина.

Эскалатор вверх, короткий, Чертановская неглубокая. Наверху вестибюль, турникет на выход, стеклянные двери. Дежурная в будке, голова опущена — читала что-то или дремала. Антон прошёл мимо. Толкнул дверь плечом, вышел.

Другой воздух — не центр, не Преображенская. Здесь пахло тополями, мокрой землёй, чем-то из подвалов. Фонари через один, половина не горела, привычно. Те, что горели, давали жёлтый свет, который не доставал до тротуара, а висел в воздухе, как пыль.

Антон шёл по знакомой дороге. Два квартала, поворот, ещё квартал. Дорога, по которой он ходил каждый день — на работу, с работы, в магазин за хлебом, — и которую сейчас видел будто впервые. Не потому что изменилась. Потому что он.

В одной луже отражался фонарь — жёлтое пятно в чёрной воде. Антон обошёл. Дом-пятиэтажка. Кирпичный, жёлто-серый, с балконами. На одном из балконов велосипед, накрытый клеёнкой, через край капало. Их этаж — пятый. Темно.

Подъезд. Дверь с кодовым замком, сломанным с августа, открывалась просто так. Антон толкнул, петли скрипнули. Внутри: сырость, кошки, варёная капуста из чьей-то квартиры, старая краска. Запах подъезда, который не менялся, сколько Антон здесь жил. Лестница, перила металлические, холодные, стены крашеные в зелёный до половины, выше — побелка. Лифт не работал. Как обычно. Пешком на пятый этаж. На четвёртом лампочка перегорела, Антон поднимался на ощупь, рука по перилам. Ступеньки не считал.

У двери квартиры достал ключ. Вставил, но дверь подалась раньше. Открыта изнутри. Катя ждала. Говорил же — не жди. Катя не слушала. Подростки не слушают. Подростки ждут.

Антон вошёл тихо. Дверь закрыл за собой медленно, придерживая, чтобы не щёлкнул замок. В коридоре — темно, только голубоватый свет телевизора из комнаты. Пахло чаем, стиральным порошком, чем-то Катиным. Знакомый запах места, которое он по привычке называл домом: мать уехала к тёте Гале на пару недель и застряла до холодов, а здесь, в Чертанове, была съёмная квартира на двоих. Под всем этим ещё держался «Лесоруб» — табачный дым и кислое пиво на воротнике и в шерсти куртки.

Ботинки снял у порога, рядом с Катиными кроссовками — маленькими, белыми, с розовой полоской, заляпанными грязью. Единственная пара. Прошёл в комнату, стараясь не скрипеть полом — паркет старый, рассохшийся, каждая доска со своим голосом.

Катя спала на диване перед телевизором. На экране Кремль, голос ночного диктора — тихий, монотонный. Звук на минимуме, Катя убавила перед сном, но не выключила. На журнальном столике — чашка с недопитым чаем, чайный пакетик на блюдце, учебник физики раскрытый, страницы вниз. Катя готовилась к контрольной. Или делала вид.

Катина нога свесилась с дивана, стопа в полосатом носке, зелёный с белым. Рука под щекой. Волосы тёмные, прямые, упали на лицо, одна прядь шевелилась от дыхания. На лице — выражение, которое бывает только у спящих подростков: ни тревоги, ни радости, ничего. Чистый экран. Без процессов.

Антон выключил телевизор. Серая точка в центре, сжимающаяся, потом темнота. Стало слышно Катино дыхание, тихое, ровное, с лёгким присвистом на выдохе.

Взял плед с кресла — старый, клетчатый, с катышками — и укрыл Катю. Осторожно. Край пледа подоткнул — не сильно, чтобы не разбудить. Она пошевелилась, пробормотала что-то — может «Ант», может ничего — и не проснулась. Из-под пледа торчала нога в полосатом носке. Антон постоял секунду. Смотрел на неё — спящую, маленькую, с учебником физики на столике. Подросток, который ждал его до полуночи и заснул под новости. Его подросток. Его ответственность.

Ванная. Тесная: ванна, раковина, стиральная машина с облупленной эмалью, зеркало. Катины мелочи на полке — зубная щётка розовая, зубная паста, резинки для волос. Антоновы: щётка белая, бритва, пена. Два набора. Два человека в одной квартире, и каждый отдельно.

Кран. Холодная вода. Трубы загудели, секунду шла ржавая, рыжая, потом прозрачная. Антон умылся долго, три раза, четыре. Вода стекала по лицу, по подбородку, капала на майку. Хозяйственное мыло, которое покупала Катя, пахло детством и чужими кухнями. Антон тёр лицо, словно смывал не грязь, а слой.

Посмотрел в зеркало. Маленькое, с трещиной в правом нижнем углу, с каплями воды по краям. Лицо серое, глаза красные, щетина двухдневная. С виду —