Огонь с небес - Роман Смирнов

стреляла между залпами гаубиц, в паузах, когда расчёт поднимал голову. Но темп её упал вдвое: вместо снаряда каждые четыре секунды — каждые десять-двенадцать. Остальные доты выстояли.

Вторая волна откатилась к десяти утра. Зенитка осталась на позиции — живучая, вкопавшаяся в ложбинку, как клещ в кожу. Павлов знал: в третьей волне немцы подтянут ещё. Или зенитки, или что-то тяжелее. Третья волна будет с танками.

Она пришла в полдень.

Сорок танков. Павлов считал в стереотрубу: «тройки», «четвёрки», несколько «Штугов». Шли по шоссе колонной, потом развернулись в линию, и линия поползла вперёд, тяжело, неотвратимо, как стенка прилива. За танками бронетранспортёры, за бронетранспортёрами пехота. Полноценный штурм, со всем, что корпус Лемельзена мог собрать.

— Гущин, — сказал Павлов в трубку.

Голос Гущина, спокойный, хрипловатый, с тем особенным халхин-гольским акцентом уверенности, который появляется у людей, стрелявших по настоящим целям задолго до того, как это стало нормой:

— Слушаю.

— Танковая колонна на шоссе. Квадрат девять-четыре. Сорок машин, развёртывание. Расстояние до переднего края тысяча двести. Когда подойдут на восемьсот, бей.

— По головным?

— По центру колонны. Голову и хвост я закрою МЛ-20. Твои четыре ствола по центру, где плотность максимальная.

— Понял. Десять снарядов на ствол. Скажи, когда.

Десять снарядов. Все, что есть. После этого Б-4 замолчат, и на южном фланге не останется ничего, что может пробить лобовую броню «четвёрки» на дальней дистанции. Павлов это знал. И Гущин это знал. Но сорок танков на семи километрах фронта не оставляли выбора.

Танки подошли на восемьсот метров. ЗиС-3 открыли первыми, по «тройкам», с фланга. Две загорелись. Остальные продолжали идти, огрызаясь короткими выстрелами по вспышкам. «Четвёрки» били осколочными по траншеям, подавляя пулемёты.

— Гущин. Давай.

Земля вздрогнула. Не так, как от обычной артиллерии. Глубже, тяжелее, будто что-то огромное и древнее перевернулось в толще грунта. Четыре ствола Б-4 ударили залпом. Двести три миллиметра. Сто килограммов каждый снаряд. Четыре воронки, каждая глубиной в два человеческих роста, вскрыли землю в центре колонны. «Четвёрка» опрокинулась набок от близкого разрыва. Вторая потеряла гусеницу и закрутилась на месте. Бронетранспортёр за ними исчез, просто исчез, как стирают ластиком карандашную линию.

Второй залп. Третий. Гущин бил ровно, без спешки, перенося огонь вдоль колонны. Каждый залп, четыре снаряда, это четыре удара молотом по стальному столу. После пятого залпа в центре колонны горело всё, что могло гореть: танки, бронетранспортёры, грузовики с боеприпасами, которые рвались, добавляя к грохоту Б-4 свой, визгливый, рваный треск.

После десятого залпа Гущин замолчал. Стволы пусты.

Но колонна была разорвана. Головная группа, пятнадцать танков, прошла вперёд и оторвалась от уничтоженного центра. Хвост остановился, не решаясь идти через горящее месиво. Головная группа осталась одна.

И эта головная группа прорвалась.

Пятнадцать танков, без пехоты, без поддержки, на чистом отчаянии и немецкой дисциплине, прошли через позиции второго батальона на правом фланге, там, где мёртвый дот оставил брешь. Траншея была смята. Колосов, пулемётчик из Тамбова, бил по пехоте, которая пыталась просочиться за танками, пока танк не наехал на его позицию. Тимофеев вытащил его из-под обломков, оглушённого, с кровью из ушей. Пулемёт остался под гусеницей.

Прорыв. Два километра вглубь, по шоссе, к развилке. За развилкой тыл всего участка.

Павлов стоял на КП и слышал, как Серебряков кричит в трубку:

— Прорыв! Пятнадцать танков! Прошли через второй батальон! Пехота не удержала!

Рогов, начальник штаба, бледный, с каплями пота на лбу, посмотрел на Павлова. В этом взгляде был вопрос, который не задают вслух: что делать?

Посмотрел на карту. Потом на Рогова. Потом снова на карту.

— Резерв Тимошенко. Где Колобанов?

Рогов полистал журнал.

— Рота Колобанова, три КВ-1, переброшены из резерва армии. Должен прибыть сегодня к пятнадцати ноль-ноль. Район сосредоточения — Ракитня.

Ракитня. Шесть километров за передним краем, там же, где стоят пустые Б-4. Развилка, к которой идут прорвавшиеся танки, в четырёх километрах от Ракитни.

Взглянул на часы. Двенадцать сорок пять. Колобанов прибудет в три. Прорвавшиеся «четвёрки» дойдут до развилки через час, к двум. Между двумя и тремя часами южный фланг будет открыт.

Один час. Шестьдесят минут, за которые пятнадцать немецких танков могут выйти в тыл и разрезать оборону пополам.

— Серебряков! — крикнул он в трубку. — Любой ценой задержать на час! Мины, гранаты, бутылки, что угодно! Один час!

— Есть!

Он положил трубку. Повернулся к Рогову.

— Связь с Колобановым. Немедленно. Если он на марше и может ускориться, пусть ускоряется. Каждые пятнадцать минут мне доклад, где он.

В небе появились «Юнкерсы».

Восемнадцать бомбардировщиков, тремя шестёрками, шли с юго-запада на высоте трёх тысяч, и Павлов, увидев их, почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное опустилось в живот. Вчера такой же налёт стоил ему роты. Сегодня, с прорывом на фланге и пустыми Б-4, бомбы по позициям могли стать последней каплей.

И тогда ударили зенитные ракеты.

Павлов видел это с КП, в стереотрубу, и потом долго не мог подобрать слов. Земля за вторым дотом вспыхнула: двадцать четыре огненных хвоста рванулись в небо, один за другим, за полторы секунды, и каждый тянул за собой рыжую полосу дыма. Рёв стоял такой, что в блиндаже задребезжало стекло на стереотрубе. Ракеты уходили вверх, к облакам, к маленьким чёрным крестам, которые ещё секунду назад были хозяевами этого неба.

На высоте три тысячи метров небо взорвалось. Не точечно, как от зениток, а сплошной полосой, стеной огня и осколков, шириной в двести метров. Первая шестёрка «Юнкерсов» влетела в эту стену на полном ходу. Три машины вышли из неё горящими. Одна развалилась в воздухе, крылья отдельно, фюзеляж отдельно. Две закрутились вниз, рисуя чёрные спирали.

Вторая шестёрка успела отвернуть. Бомбы посыпались в поле, далеко от позиций, звёзды разрывов легли ровной бессмысленной цепочкой по пустой земле.

Третья шестёрка не стала заходить. Развернулась и ушла на юг. Шесть точек, уменьшающихся, исчезающих.

Рогов стоял рядом с открытым ртом.

— Что… что это было?

— Зенитные ракеты, — сказал Павлов. — Королёв. Тимошенко говорил, что им можно верить.

Четыре сбитых из восемнадцати. Остальные не отбомбились. Позиции целы. Небо, которое два часа назад принадлежало Лемельзену, на одну минуту стало ничьим, и этой минуты хватило.

Колобанов прибыл в четырнадцать тридцать. На полчаса раньше.

Три КВ-1, запылённых, с облупившейся краской, со следами попаданий на башнях, которые не пробили, а только вмяли броню, как пальцы вминают глину. Три машины, всё, что осталось от роты, начавшей войну в Минске. Колобанов спрыгнул с