Огонь с небес - Роман Смирнов

— Сколько снарядов главного калибра?

— Триста двадцать на «Марат», двести восемьдесят на «Октябрьскую». По шестьдесят на эсминец. Хватит на неделю интенсивной стрельбы.

— Когда Рейнгардт выйдет к рубежу, я подниму трубку и назову квадрат. Между моей командой и первым залпом должно пройти не больше трёх минут.

— Две, — сказал Трибуц. — Расчёты у орудий круглосуточно.

Две минуты. Жуков позволил себе кивнуть. На Лужском рубеже у него были железнодорожные транспортёры, мощные, но одинокие. Здесь в его распоряжении была целая эскадра. Сто шестьдесят стволов. Любая немецкая колонна, вышедшая на дорогу в тридцати километрах от берега, попадала в зону обстрела. Полтонны в каждом снаряде «Марата». Воронка, в которую помещается грузовик. Тридцать таких воронок в минуту, если все двенадцать стволов работают.

Рейнгардт ещё не знал, что ждёт его на этом рубеже. Он ещё радовался пустым траншеям на Луге, ещё докладывал Гёпнеру, что русские отступили, ещё двигал флажки на карте к северу. Пусть двигает. Пусть подходит.

В тот же день Жуков поехал в порт.

Осиновец, посёлок на западном берегу Ладоги, в сорока километрах от Ленинграда. Отсюда уходили баржи с людьми на восточный берег, в Новую Ладогу, и дальше, через Волхов, на большую землю. Ладожский маршрут работал с первых дней эвакуации, но до сих пор оставался запасным. Основной поток шёл по железной дороге через Мгу. Теперь, с Манштейном у Новгорода и Чудовом под угрозой, Ладога из запасной превращалась в главную.

Порт. Слово громкое для того, что увидел Жуков. Деревянный причал, рассчитанный на рыбацкие лодки и прогулочные катера, к которому пришвартованы три речные баржи, плоскодонные, низко сидящие в воде. На берегу очередь: женщины, дети, старики, узлы, чемоданы. Военный комендант с мегафоном. Два грузовика с хлебом, которые везли обратным рейсом. Всё тесно, всё самодельно, всё на живую нитку.

Пять тысяч человек в сутки. Можно довести до восьми, если добавить барж. Но баржи медлительны, уязвимы для авиации, и Ладога осенью штормит.

Комендант порта, капитан третьего ранга с обветренным лицом, доложил:

— Причальная стенка не выдержит больше трёх барж одновременно. Нужно строить. Брёвна, камень, рабочие руки.

— Будут. Завтра пришлю два сапёрных батальона. Стройте круглосуточно. К концу недели мне нужно десять причалов, не три.

— Десять… — Комендант посмотрел на причал, на баржи, на очередь. — Десять. Есть, товарищ генерал армии.

Жуков смотрел на воду. Серая, тяжёлая, с короткой злой волной. Ладога. В другой истории, которую он не знал и никогда не узнает, это озеро станут называть Дорогой жизни, и зимой по льду пойдут грузовики с хлебом, и каждый третий провалится, и водители будут ехать с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть. Сейчас август, лёд далеко, и по воде идут баржи с людьми, а не с хлебом. Пока с людьми. Потом, если кольцо замкнётся, придётся возить и хлеб.

Но кольцо ещё не замкнулось. Железная дорога работала. Эшелоны шли через Мгу каждые сорок минут, ночью, без огней, машинисты вглядывались в темноту и молились, чтобы рельсы впереди были целы. Немецкая артиллерия обстреливала участок у Тосно, но пока не попадала по путям. Пока.

Сорок тысяч в сутки по железной дороге. Восемь тысяч по Ладоге. Сорок восемь тысяч. За пять дней, до того как Манштейн дотянется до Чудова, ещё двести сорок тысяч. Плюс восемьсот тридцать, которые уже вывезены. Больше миллиона.

Больше миллиона человек, которые не замёрзнут в декабре. Не будут варить столярный клей. Не будут делить сто двадцать пять граммов на троих. Жуков об этом не думал, он думал цифрами, тоннами, эшелонами, причалами. Но где-то в Москве другой человек думал именно об этом, и Жуков это чувствовал, хотя не мог бы объяснить откуда.

Вечером он объехал рубеж.

Гатчина горела. Не вся, а южная окраина, подожжённая немецкой авиацией, которая уже нащупала новые позиции. Дым стоял столбом в безветренном вечернем воздухе, рыжий, густой, пахнущий горелым деревом и чем-то химическим, кислым.

На позициях стояли части, отошедшие с Луги, и свежие, подтянутые из городского гарнизона. Траншеи глубокие, перекрытия бетонные, связь проводная и дублированная. Три дивизии из Вологды, прибывшие две недели назад, заняли центральный участок. Они успели отдохнуть, доукомплектоваться, получить ППШ из новой партии. 177-я, потрёпанная, потерявшая на Луге и при отходе четверть состава, встала во вторую линию на переформирование.

На правом фланге, ближе к заливу, развернулись корректировщики флота. Двое моряков с рацией на высотке, в окопе, замаскированном дёрном. Бинокли, карта, таблица квадратов. Отсюда они видели дорогу на Гатчину, по которой через несколько дней пойдут немецкие колонны. И отсюда они вызовут огонь «Марата».

Остановился рядом.

— Связь с кораблём?

— Устойчивая, товарищ генерал армии. Проверяем каждый час.

— Когда увидите первую колонну, не стреляйте. Дайте войти в квадрат. Дайте растянуться. И тогда накрывайте. Первый залп по голове колонны, второй по хвосту. Запечатайте, как пробку в бутылке. Потом добивайте середину.

Моряк записал. Поднял голову, посмотрел на Жукова с тем выражением, которое бывает у людей, когда они понимают, что приказ, который им только что отдали, изменит ход вещей.

— Есть, товарищ генерал армии.

Кивнул и пошёл к машине. За спиной, на юге, догорала Гатчина. Впереди, на севере, в тридцати километрах, лежал Ленинград. Между ними стояли доты, артиллерия, минные поля и сто шестьдесят корабельных стволов, ждущих своего часа.

Лужский рубеж сделал своё дело. Семнадцать дней. Больше четверти миллиона вывезенных. Теперь очередь второго рубежа. А за вторым, если понадобится, Пулковские высоты. А за Пулковом — город, в котором каждый подвал заполнен крупой и консервами, и больше двух миллионов человек, из которых восемьсот тысяч рабочих, и каждый третий рабочий умеет стрелять.

Сел в машину. Адъютант завёл мотор.

— На Смольный. Мне нужно поговорить с Ждановым. Эвакуацию форсировать. Каждый эшелон, каждая баржа, каждый час.

«Эмка» тронулась. В зеркале заднего вида рыжий столб дыма над Гатчиной уходил в вечернее небо, и небо над ним было странного цвета, не синего и не серого, а какого-то промежуточного, как бывает между днём и ночью, между миром и войной, между тем, что было, и тем, что будет.

Глава 23

Южный фланг

Сорок восемь часов назад немецкая разведка активизировалась на его участке: группы по пять-шесть человек, с наступлением темноты, пробовали подойти к позициям, нащупать стыки, промерить глубину рвов. Сапёры Серебрякова отгоняли их огнём, но сам факт разведки означал одно: готовятся. И Павлов решил, что спать будет после.

Семь километров