Огонь с небес - Роман Смирнов

Павлов встретил его у развилки. Времени на знакомство не было.

— Капитан, прорыв на правом фланге. Пятнадцать «четвёрок», без пехоты, идут по шоссе к развилке. До них три километра. Ваша задача: встретить и остановить. Фланговый удар с востока, из-за рощи у отметки двести три.

Колобанов посмотрел на карту, которую Павлов расстелил на капоте «эмки». Секунду. Две.

— Роща проходима?

— Проверена. Просека, три с половиной метра.

— Сколько у них 88-миллиметровых?

— С прорвавшимися ни одной. Зенитки остались за линией. Только танковые пушки.

— Короткоствольные «четвёрки»?

— Да.

Колобанов усмехнулся. Короткоствольная 75-миллиметровая пушка «четвёрки» не пробивала КВ-1 ни с какой дистанции. Он это знал из Минска, из Березины, из десятков столкновений, в которых немецкие снаряды стучали по его броне, как камни по железной крыше.

— Дайте двадцать минут.

Три КВ скрылись за рощей. Павлов стоял у развилки и слушал, как рёв дизелей затихает за деревьями. Двадцать минут. Прорвавшиеся «четвёрки» были в двух километрах, Серебряков задержал их минным полем и огнём последних двух ЗиС-3, потеряв оба орудия. Танки шли медленно, ощупью, боясь мин. Этого хватило.

В четырнадцать пятьдесят КВ Колобанова вышли из рощи на фланг немецкой колонны.

Семьсот метров. Первый КВ, Колобанов, открыл огонь с ходу. Усов, его наводчик, тот самый Усов, который не промахивался с Минска, положил первый снаряд в борт головной «четвёрки». Она вспыхнула мгновенно, боеукладка рванула, башню сорвало с погона и бросило на обочину. Второй КВ ударил по замыкающей. Третий работал по центру.

Немцы попытались развернуть башни. Короткоствольные 75-миллиметровые захлопали, снаряды полетели в сторону КВ. Попадали. Не пробивали. Один. Два. Три попадания в лобовую плиту головного танка, и все три остались вмятинами.

Восемь минут. Восемь «четвёрок» горели на шоссе. Остальные семь начали пятиться, разворачиваться, уходить. Два не успели: КВ Колобанова расстрелял их в корму. Пять ушли. Прорыв был закрыт.

Тишина пришла к вечеру, как приходит усталость: постепенно, неохотно, не сразу веря, что бой окончен.

Павлов стоял на высоте 218 и смотрел на юг. Шоссе, прямое, как линейка, было покрыто дымящимися остовами. Он считал: шестнадцать танков на шоссе (Б-4 и противотанковые), десять на фланге (Колобанов). Двадцать шесть из сорока. Четырнадцать ушли. Один дот потерян, гарнизон погиб, семь человек. Общие потери дивизии за день: четыреста двенадцать убитых и раненых. Тяжело. Но дивизия стоит. И шоссе закрыто.

Рогов подошёл с полевым телефоном.

— Тимошенко на проводе.

Взял трубку.

— Товарищ маршал, Павлов. Южный фланг. Противник нанёс удар силами до танковой дивизии, при поддержке авиации. Три волны, последняя с сорока танками. Прорыв на правом фланге ликвидирован контрударом роты КВ-1 капитана Колобанова. Авианалёт сорван зенитными ракетами. Рубеж удержан.

Тимошенко молчал три секунды. Потом:

— Потери?

— Четыреста двенадцать. Один дот. Б-4 израсходованы полностью.

Снова пауза. Потом, одним словом:

— Хорошо.

Одно слово. Тимошенко не разбрасывался словами, и «хорошо» из его уст значило больше, чем орден. Павлов стоял с трубкой, из которой уже шли гудки, и чувствовал, как что-то горячее и незнакомое поднимается из груди к горлу. Не гордость, нет. Что-то проще и больше. Он удержал. Ему доверили семь километров фронта, и он их не отдал. В другой жизни, которую он не знал и о которой никогда не узнает, его расстреляли бы через месяц после начала войны, в подвале, с формулировкой «за трусость и бездействие». Здесь он стоял на высоте 218, живой, с разбитой в кровь ладонью (когда, обо что, не помнил), и шоссе за его спиной было закрыто.

Колобанов подошёл снизу, от рощи, пешком. КВ стояли под деревьями, экипажи сидели на броне и курили. Капитан остановился рядом с Павловым, закурил, не спрашивая разрешения. Руки в масле, комбинезон прожжён в двух местах, лицо чёрное, и только глаза светлые, усталые, живые.

— Крепкие у вас ребята, товарищ генерал.

— Ваши тоже.

Молча курили, глядя на юг, на шоссе, на дымящиеся танки, на закат, который заливал поле тёплым рыжим светом, и в этом свете горелая сталь казалась почти красивой, если не знать, что внутри каждого остова лежат те, кто утром был живым.

Колобанов докурил, бросил окурок, растёр сапогом.

— Завтра придут снова?

— Придут.

— Тогда пойду снаряды считать.

Ушёл к танкам. Павлов остался. Стоял на высоте, и ветер дул с юга, с поля, на котором ещё тлели пожары, и нёс запах горелого масла, горелой резины, горелого железа. Запах войны, к которому привыкают, но которого не перестают чувствовать. Смоленск стоял. До осени оставалось меньше месяца.

Глава 24

Старая Русса

Полковник Зайцев получил приказ в три часа ночи двадцать шестого августа, на разъезде под Валдаем, куда его дивизия прибыла эшелонами из-за Урала шестью днями ранее.

Дивизия была свежая, полнокровная. Двенадцать тысяч человек по штату, набранных в Свердловске и Челябинске, обученных за два месяца по ускоренной программе, которая в мирное время заняла бы год. Они умели стрелять, окапываться, ходить строем и не бояться выстрелов. Чего они не умели, так это воевать. Между стрельбой на полигоне и стрельбой по живому человеку лежит пропасть, и Зайцев, прошедший Халхин-Гол и финскую, знал ширину этой пропасти. Но времени на доучивание не было. Времени вообще не было. Время кончилось где-то в июне, и с тех пор все жили в долг.

Приказ пришёл из Москвы, через штаб Северо-Западного фронта, и формулировка была такой, какие Зайцев привык читать в учебниках, а не получать по телефону посреди ночи: «Нанести удар в направлении Старой Руссы, во взаимодействии с 34-й и 11-й армиями, с целью разгрома тыловых коммуникаций противника и отвлечения подвижных соединений с новгородско-чудовского направления.»

Отвлечения. Его дивизию бросали не для победы. Для отвлечения. Чтобы Манштейн, идущий на Чудово, на единственную железную дорогу, связывающую Ленинград с остальной страной, обернулся и посмотрел назад. Чтобы потерял день, два, три. Чтобы эшелоны с людьми продолжали уходить из города.

Зайцев это понимал. Понимание не облегчало задачу, но делало её яснее.

34-я армия, с которой ему предстояло взаимодействовать, была потрёпана. Три дивизии неполного состава, из тех, что отступали от границы, дрались у Пскова, потом отходили за Ловать. Люди были вымотаны, техники мало, боеприпасов на три дня боя. Но командарм, генерал-майор Качанов, был из тех, кто не жалуется, а считает. Он принял Зайцева в штабе, в крестьянской избе, пахнущей сеном