Двадцать два несчастья. Том 10 - Данияр Саматович Сугралинов

циркачке на пенсии и зачем-то пригнал на свадьбу коня. Вроде как хотел показать дорогим гостям, какие трюки умеет делать его невеста. Анатолий тут же возразил, что то был не какой-то там дед из Чукши, а его собственный дядя, и фигурировал там не конь, а бык. Игорек обиделся, но дорассказал историю, заменив коня на быка.

В итоге допили и водку, и коньяк, и вискарь. Вышло граммов по двести-триста на брата, не считая меня, так что, когда мы залезали в палатку-куб, мужики уже были вполне себе нарядные, но в то же время никто не усугубил, так сказать.

Перед тем как залезть в палатку, я еще раз посмотрел в сторону коряжника. Там едва угадывался ряд жерлиц.

Мужики залезли в спальники кто в чем: кто в свитере, кто в ватных штанах, кто прямо в термухе и валенках. Анатолий еще успел сказать, что это и есть цивилизация, но заснул раньше, чем договорил. Генка долго возился со спальником, потом захрапел. Григорий лег на правый бок и пробормотал что-то про пятую жерлицу. Игорек свернулся клубком в углу. Борька завалился спать, не снимая валенок. Наиль, стараясь никого не побеспокоить, аккуратно лег и закрыл глаза.

Последним заснул я…

…но через какое-то время в палатке стало невыносимо душно, и я проснулся.

Воздух, нагретый дыханием семи мужиков и парами водки, висел плотно. Как минимум трое храпели на все лады, да так, что аж палатку качало.

Я понял, что доспать у меня не получится, и, выбравшись из спальника, тихо потянулся за валенками, тулупом и ушанкой.

Снаружи стоял безветренный морозец. Было новолуние. Узкий лунный серп едва светился в небе, но видно все было почему-то отчетливо. Закрыв за собой полог, я отошел от палатки на десяток шагов и постоял, с наслаждением наполняя легкие чистым воздухом.

И тут от коряжника раздался щелчок. Прислушавшись, я не сразу сообразил, что это, скорее всего, пружина флажка на жерлице. Какая-то рыба взяла живца.

Я постоял еще мгновение, прислушиваясь. Никто не вышел, только храп из палатки стал громче. Ну понятно, вряд ли они услышали.

Но проверить жерлицы стоило, мало ли.

Прихватив фонарь, я осторожно пошел по льду в сторону коряжника и когда приблизился к жерлицам, сразу понял, какая именно сработала.

Пятая. Флажок выстрелил вверх и торчал, вот тогда я обратил внимание на саму лунку.

Она была синяя.

Не отражала луну, не отдавала льдом — синий свет шел изнутри и не наружу, а как будто втягивал взгляд в себя. Снег вокруг лунки был тоже чуть голубее, чем в других местах, и не блестел: его как будто подсветили не сверху, а снизу, из озера. Та самая синяя лунка, про которую рассказывал Генка, оказалась отнюдь не выдумкой.

Катушка жерлицы медленно крутилась, спуская леску в воду. Григорий объяснял, что нужно подождать, дать рыбе закончить заглот, и только потом подсекать, так я и сделал, а когда катушка встала, взялся за леску руками в перчатках и легонько потянул.

Там было что-то тяжелое. «Как будто кирпич зацепил». Только тянул этот кирпич не ко дну, а куда-то вбок.

Я перебрал леску еще на пол-локтя, после чего обернулся в сторону палатки и крикнул в полный голос:

— Мужики! Подъем! Жерлица сработала!

Не сразу, но докричался. Алкогольный сон беспокойный, а потому меня услышали.

В палатке сразу же поднялся такой шум, как будто там одновременно началась свадьба и драка, а через полминуты оттуда первым выбрался Григорий. Был он в исподнем, зато в валенках и в тулупе на плечах.

За ним выскочил Анатолий, а следом высыпали и остальные. Борька появился последним, но он явно не понимал, что происходит, и просто побежал, потому что все побежали.

Первым до меня добрался Григорий.

— Что? Что там?

— Тяну. Там что-то большое, Гриш.

Мужик отодвинул меня плечом, взялся за леску сам. Через две секунды его лицо стало напряженным, и он сказал:

— Не щука это, что-то серьезнее.

— Сом? — выдохнул Генка.

— Не может быть. Сом зимой не берет.

— А он, видать, об этом не знал, — с нервным смешком выдохнул Анатолий.

Григорий перехватил леску чуть посильнее и возбужденно проговорил:

— Толик, тащи пешню, нужно лунку расширить!

— Понял! — Анатолий уже бежал к саням за пешней, на ходу командуя. — Не толпимся! Генка, отойди! Игорек, фонарь держи и свети! Боря, Наиль, оденьтесь, простынете!

Вскоре он вернулся с пешней. Я перехватил леску повыше, Григорий пониже, и Анатолий начал бить пешней по краю лунки, скалывая лед. Бил аккуратно, не у самой кромки, но каждый новый скол открывал рыхлый, сероватый лед. Нормальный лед так не крошится.

— Серег, отступи на полшага. Вода у самого края слабая.

Я отступил.

Через минут пять Анатолий расширил лунку вдвое. Мы с Григорием продолжили тянуть упирающуюся рыбу, но плетенная леска держала чудом и аж звенела на пределе.

— Тащите, мужики! — азартно шептал Наиль, не отводя зачарованного взгляда от лунки.

— Аккуратнее, аккуратнее, — приговаривал Григорий.

Вскоре из лунки показалась широкая черная голова. Анатолий отвесил челюсть и возбужденно прошептал:

— Мужики, не пройдет.

Сом, упершись головой в край лунки, висел на леске и медленно раздувал жаберные крышки. Судя по тому, что мы видели, длиной он был с человеческий рост.

— Гриш, — растерянно сказал Анатолий. — Что делаем?

— Не знаю!

И в этот момент лед под нами треснул. Звук был такой, словно кто-то ударил молотом по стеклу. Цепочка трещин разошлась веером от лунки. Под ногой у меня хрустнул тонкий мутный край, край промоины обломился под правой ногой, и меня боком стащило в черную воду.

И случилось все это мгновенно.

Сом дернулся, да так, что леска в моей руке провисла, потом снова натянулась — но уже куда-то вниз и вбок. И тут я почувствовал, что правая нога обмотана леской. В какой-то из моментов, когда я отступал, стопа угодила в одну из тех петель, что лежали у моих ног.

Лед подо мной хрустнул, край под правой ногой просел, и вода ударила в валенок. Через секунду я ухнул вниз: лед подо мной разошелся.

Черная вода сжала меня ледяными объятьями.

Я задохнулся от спазма, дыхание перехватило, и грудь стиснуло так, как будто на нее положили бетонную плиту. Я попытался вдохнуть — не получилось.

Сом упорно тащил меня вниз. Свет наверху быстро таял. Где-то там еще было серое окно — пробитая лунка, — но