Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Она ушла не сразу. Сначала прошла вдоль рядов, бросая короткие взгляды на товар, мастеров и книгу, как владелица, которая уже мысленно расставляет здесь свои печати. Потом остановилась у северной калитки. На миг мне показалось, что она снова посмотрит на почерневшую застёжку, но новую накидку держала служанка, а на платье уже не было старого знака. Злата умела быстро избавляться от вещей, которые говорили против неё.

Когда её сани скрылись за поворотом, площадь выдохнула.

Не облегчённо. Тяжело.

Остап подошёл ко мне.

— Плохо.

— Знаю.

— Если подпись настоящая, Совет вцепится.

— Если бумага поддельная, тоже.

— Как доказывать будете?

Я посмотрела на центральный камень. После найденного договора его закрыли не полностью: по краю ещё виднелась тонкая щель, которую снег не успел затянуть. Там, под камнем, лежал ларец, который изменил весь день. Но договор не мог ответить за поддельный отказ. Он только показал, что ярмарка не принадлежит Совету. Теперь нужно было доказать, что я не отдала то, чего и не могла отдать одна.

— Ночью будем читать старые правила, — сказала я.

Остап кивнул.

— Значит, не спим опять.

Ульяна подошла с кружкой горячего взвара и сунула мне в руки.

— Сначала пьёте. Потом читаете. Иначе до суда вас можно будет поставить на прилавок как пример вдовьего упрямства.

— Это будет продаваться?

— Если Рада вывеску красиво напишет, всё продаётся.

Я взяла кружку. Вокруг продолжала шуметь ярмарка. После полного звона люди словно боялись уходить сразу, будто праздник мог закончиться, если они повернутся спиной. Покупки шли мелкие, разговоры — длинные, спор о каждой цене теперь превращался в доказательство: ряд жив, мастер говорит, книга пишет.

Но под этим шумом росла другая тишина. Завтра на эту же площадь выйдет Совет. Принесут столы, печати, длинные речи, обвинения. Злата покажет бумагу. Если я проиграю, полный звон назовут ошибкой круга или порчей старой древесины, договор — спорным, мастеров — введёнными в заблуждение. А меня — женщиной, которая сама отказалась и теперь лжёт городу.

Ратмир задержался у весовой до закрытия торга.

Он не подходил ко мне при людях лишний раз. Принимал заявления, отмечал сделки, разговаривал со сборщиками, когда те пытались требовать отдельный сбор с мастеров, вошедших через северную калитку. И только вечером, когда ряды начали закрываться, подошёл к центральной книге.

— Вы правильно сделали, что не стали спорить с документом сразу.

— Потому что не видела его?

— Потому что площадь видела бы не спор, а испуг.

— А я не испугалась?

Он посмотрел на меня устало и внимательно.

— Испугались. Но не отдали страх ей в руки.

От этих слов стало теплее и горьче одновременно. Я уже не знала, где во мне заканчивается прежняя Соломея и начинается та, кто пришла в её жизнь вместо неё. Но страх был общий. И выбор тоже.

— Вы видели подпись? — спросила я.

— Да.

— Похожа?

— Да.

Я закрыла глаза на короткий миг.

— Значит, плохо.

— Похожа не значит настоящая. Завтра я потребую осмотра чернил, бумаги, печати и свидетелей подписания.

— У Совета найдутся свои свидетели.

— Найдутся.

— У Златы найдётся писарь, который скажет, что видел всё своими глазами.

— Вероятно.

Я открыла глаза.

— Вы умеете утешать всё хуже.

— Это не утешение. Вам нельзя строить защиту на том, что у них не хватит наглости.

Он был прав. У Златы хватит. У Совета тоже. Если они решились принести бумагу после полного звона, значит, подготовили не только подпись. Подготовили рассказ, порядок, печати, нужные лица.

— Тогда мне нужен не княжеский спор о почерке, — сказала я. — Там они сильнее.

— А что?

Я провела рукой по краю книги честного ряда.

— Ярмарочная мера.

Ратмир не сразу ответил.

— Вы хотите проверить документ кругом?

— На ярмарке нельзя продать чужой труд под чужим именем. Нельзя взять сбор без записи. Нельзя снять мастера без открытой строки. Если договор говорит, что ярмарка принадлежит мастерам и площади, разве одна Соломея могла отказаться от всех прав без рядов, без круга, без хранителя меры?

Он смотрел на меня уже не как человек, которому объясняют очевидное, а как пристав, увидевший ход, опасный и почти единственно возможный.

— Если круг примет отказ, вы потеряете всё.

— Если не проверю, потеряю всё без борьбы.

— Совет не согласится.

— Тогда пусть откажется от проверки на площади, которую сам выбрал для суда.

Ратмир опустил взгляд на книгу. Потом медленно кивнул.

— Требуйте не магии, а старого порядка сделки. Предмет, право, цена, свидетели, мера. Если они заявляют отказ как ярмарочный документ, пусть он пройдёт ярмарочную проверку.

— А если скажут, что это не ярмарочный документ, а гражданский?

— Тогда он не может отменить договор ярмарочного круга.

Я впервые за несколько часов почувствовала, что под ногами появилась доска. Узкая, скользкая, но доска.

— Вы скажете это завтра?

— Если меня спросят как пристава.

— А если не спросят?

— Найдите способ, чтобы спросили.

Он не предложил выйти вперёд. Не сказал, что возьмёт всё на себя. И, как ни странно, именно это удержало меня. Он не делал меня слабее своей помощью.

Ночь перед судом была короче всех предыдущих.

Мы сидели в весовой: я, Ульяна, Остап и Ратмир. Позже пришли Мирон с Настасьей, Савелий, Рада и Ефим. Подлинник договора лежал под печатями. Рядом — копии, торговая книга, старый список мастеров, записи о вычеркнутых местах, половина печати Савватия Кривца, найденная Остапом. На отдельном листе Ратмир выписал порядок ярмарочной сделки из старой книги: право, предмет, цена, открытая мера, свидетели рядов.

— Отказ — это тоже сделка, — сказала Ульяна, ведя пальцем по строке. — Только вместо товара — право. Если право не личное, а круговое, его нельзя отдать одной подписью.

— Совет скажет, что Соломея отказалась от участия, а не от права ярмарки, — возразил Ратмир.

— Тогда пусть объяснят, почему в бумаге написано “от всех прав, связанных с мастерскими рядами и хранительством первого звона”, — ответила я.

— Для этого надо увидеть точный текст.

— Завтра увидим.

Остап, который весь вечер молчал больше обычного, вдруг сказал:

— Если они принесут того писаря, я могу его узнать.

Мы повернулись к нему.

— Какого писаря? — спросила я.

Он поморщился.

— В ночь перед похоронами Всеволода в доме Вороновых были люди.