Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Остап записывал за мной на отдельной доске: “Что нужно к утру”. Он ворчал, что доска всё равно не выдержит такого количества нужд, но писал.

— Поставки, — сказал Мирон, когда мы дошли до самого тяжёлого. — Мои два рулона здесь. Остальное должны привезти с нижнего склада.

— Кто везёт?

— Брат Настасьи. Если его не задержат.

Ульяна нахмурилась.

— Мёд и мука тоже ещё не все на месте. Я отправила племянника за мешками, но дорога через гостиный двор. Там могут остановить.

— Остановят, — сказал Остап. — Если Злата уже купила часть долгов, она к утру купит и все проезды.

— Тогда надо везти ночью.

— Ночью и остановят. Скажут, везёте без отметки.

Я посмотрела на карту рядов, нарисованную на грубой бумаге. Стрелки, лавки, калитки, складские дворы. Мы наконец-то научились видеть ярмарку не пустым местом, а устройством. И всё же в ней оставались слабые места: дороги, поставки, люди, которые могли не дойти.

— Что у нас уже есть на площади? — спросила я.

Остап начал считать:

— Свечи Ульяны и Аглаи. Часть пряников. Ткань Мирона и Настасьи — немного. Краски Рады. Резные мелочи Савелия. Железо Ефима. Трифоновы колёса. Пояса Матрёны. Короба Федота. Взвар, если Варфоломей привезёт бочки.

— Если не привезёт?

— Будем продавать холодный воздух. Его тут много.

Я провела ладонью по доске. Пальцы уже почти не чувствовали древесины. За последние дни усталость стала постоянным шумом в теле, но сейчас не она решала. Если Злата перекроет дороги, мы всё равно должны открыть торг тем, что есть. Не роскошью, не полнотой, а правдой.

— Значит, строим не на количестве, — сказала я. — На людях. Каждый ряд показывает работу. Не просто товар на прилавке. Ремесло. Ульяна льёт свечу. Мирон и Настасья показывают нить. Савелий режет знак. Ефим чинит петлю при всех. Трифон собирает колесо. Рада пишет вывеску и объясняет цену краски. Если товара мало, пусть люди видят, почему он стоит денег.

— Горожане пришли покупать, а не смотреть уроки, — буркнул Остап.

— Горожане завтра придут смотреть суд. Мы сделаем так, чтобы до суда они увидели, кто кормит город, греет дома, чинит телеги и ставит свет в окнах.

Ульяна чуть прищурилась.

— Хорошо. Пусть каждый ряд поставит “рабочий стол”. Не для красоты. Для дела.

— И запись рядом, — добавила я. — Цена товара. Цена работы. Кто мастер. Что идёт в общий сбор, что остаётся мастеру.

— Опять книга, — сказал Савелий.

— Книга удержала нас дольше, чем ворота.

Он подумал, потом кивнул.

— Тут не поспоришь.

Ночь прошла не сном, а короткими обрывками работы. Кто-то уходил домой за товаром, кто-то возвращался, кто-то приносил не то, что обещал, и злился сильнее нас. Дважды приходили люди с плохими новостями. Сначала племянник Ульяны прибежал без мешков: у гостиного двора его остановили люди Ружинских и потребовали отметку на провоз муки. Потом брат Настасьи прислал мальчишку с запиской: ткацкие рулоны задержали на мосту, потому что “долги ярмарки требуют проверки товара”.

Настасья прочитала записку, скомкала её и бросила в ящик.

— Значит, поставлю свой старый станок. Не рулон, так нить покажем.

Мирон обнял её за плечи, но она тут же оттолкнула его локтем.

— Не мешай. Неси жерди.

К утру стало ясно: Злата перекрыла не всё, но достаточно, чтобы праздник выглядел бедно. Муки мало. Ткани мало. Несколько мастеров не пришли. Варвара Нитяная прислала через сына только три пояса и записку: “Сама не могу, смотрят за домом”. Я прочитала и велела записать её вклад без осуждения. Варфоломей с бочками не появился вовсе.

— Его купили? — спросила Рада.

— Или напугали, — ответила Ульяна. — Иногда это дешевле.

Перед рассветом пришёл Ратмир.

Он выглядел так, будто тоже не спал. На лице — та же собранность, но под глазами легли тени. В руках у него была небольшая папка, на поясе — служебная печать. Он прошёл через северную калитку, хотя главные ворота к утру уже стояли открытыми наполовину. Эта мелочь не укрылась от Остапа.

— Через мастеровой ход, пристав?

— Так быстрее.

— Ага. И честнее.

Ратмир не стал спорить. Он оглядел площадь: неполные прилавки, фонари, мастерские столы, людей, уставших, но ещё держащихся. Потом подошёл ко мне.

— Поставки задержаны?

— Часть.

— Жалобы будут?

— Будут. Но после суда их могут назвать попыткой оправдаться.

— Не после. Сейчас.

Он раскрыл папку и положил на стол несколько чистых листов.

— Кто задержан, где, кем, какие слова сказали. Без обвинений, только факты. Письменные заявления от тех, кто передавал сведения. Я приму их до начала суда.

Я посмотрела на него.

— Вы не будете говорить за меня на площади?

— Нет.

— Но примете заявления?

— Это моя работа.

— Удобная граница.

— Неудобная. Но пока держит.

Он сказал это спокойно, и я вдруг поняла: ему тоже приходится идти по краю. Каждый его шаг рядом со мной можно было потом повернуть против него. Но он не отступал туда, где безопаснее, и не переходил туда, где начал бы решать за меня. Он оставался именно там, где закон ещё можно было заставить работать.

— Спасибо, — сказала я.

— Поблагодарите после суда.

— Вы всё время портите хорошие моменты.

— Они от этого становятся полезнее.

Я невольно улыбнулась. В ответ он не улыбнулся, но его лицо стало мягче на один короткий миг. Потом к нам подошёл Остап с доской, и утро началось.

День зимнего торга должен был выглядеть иначе.

Наверное, когда-то на эту площадь въезжали сани с лентами, звенели бубенцы, пахло горячим хлебом, древесной стружкой, воском, тканью, мехом, жареными орехами и снегом, принесённым на сапогах из дальних слобод. Наверное, первый звон собирал людей со всех улиц, и главные ворота распахивались так широко, что город входил на ярмарку как в праздник, а не как на суд.

У нас не было ни бубенцов, ни богатых поставок, ни уверенности, что к полудню меня не объявят самозванкой уже окончательно.

Но у нас были три ряда, открытая книга и люди, которые всё же пришли.

Сначала площадь заполнялась осторожно. Через главные ворота вошли горожане, купцы, любопытные, несколько семей с детьми, лавочники из гостиного двора. Через северную калитку — ремесленники, нижний квартал, женщины с корзинами, мальчишки, подмастерья. Эти два потока первое время держались отдельно, словно сама дорога