Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Я устало посмотрела на него.

— Остап.

— Знаю. Надо было раньше. Но раньше я был трус, а теперь хотя бы полезный трус.

Он развернул ткань. Внутри оказалась половина маленькой деревянной печати. Сломанная, потемневшая. На ней сохранились две буквы и край рисунка — не ветвь Ружинских, а знак Кривца, кривой нож или серп.

— Нашёл в ночь, когда арку закладывали, — сказал Остап. — Возле северного склада. Тогда не понял. Потом понял и испугался.

— Это печать Савватия?

— Половина. Вторая, может, у него. А может, у того, кто ставил его подписи после его бегства.

Я взяла печать через ткань. Маленькая вещь. А в ней ещё один кусок старой лжи.

— Это может помочь?

— Может. Если найдёте бумагу, где этой печатью подтверждали долги после смерти вашего мужа.

— В городских книгах?

— Или у Ружинских.

Мы оба понимали, насколько это далеко от простой задачи. Но договор под снегом тоже ещё утром казался невозможным.

К полудню на ярмарку пришёл официальный гонец.

Он не стал входить через северную калитку, как все. Постучал в главные ворота, которые теперь открыли только наполовину, после того как Остап нашёл запасной старостин крюк и снял внутренний засов. Главного ключа всё ещё не было, и это напоминание висело над нами неприятной тенью. Но ворота больше не были единственным входом, поэтому их закрытая гордость уже не решала судьбу дня.

Гонец был молод, в форме городской управы. Он держал свиток с красной печатью Совета и старался не смотреть на ряды.

— Госпоже Соломее Андреевне Вороновой, — сказал он.

Я вышла из весовой. Ульяна встала рядом. Остап — с другой стороны. Рада перестала писать, Савелий отложил нож, Мирон подошёл ближе. Никто не говорил, но я почувствовала: теперь я редко буду стоять перед бумагой одна.

— Читайте, — сказала я.

Гонец замялся.

— Мне велено передать в руки.

— А мне велено самой собой не подписывать и не принимать закрытые бумаги без свидетелей. Читайте.

Он сглотнул, сломал печать и развернул свиток.

Читал он неровно. Голос сначала держался, потом стал тише. Потому что с каждой строкой площадь понимала всё лучше.

Совет объявлял, что Соломея Воронова превысила права испытательного владения, самовольно присвоила себе звание хозяйки зимней ярмарки, ввела в заблуждение мастеров и горожан, незаконно удерживает найденный спорный документ, нарушает порядок сбора и препятствует законным взыскателям. До выяснения обстоятельств её право управления ставилось под сомнение.

Я слушала и чувствовала странное спокойствие. Вот оно. Удар пришёл. Не тайный, не через лист на воротах, не через выкупленные долги. Открыто. Значит, они испугались достаточно сильно, чтобы перестать ждать.

Гонец дочитал последнюю строку:

— “Для рассмотрения дела назначить открытый суд ярмарочного порядка завтра после полудня на площади Северной зимней ярмарки. До решения суда Соломею Андреевну Воронову именовать не хозяйкой, а самозваной распорядительницей спорного имущества”.

Толпа загудела.

Ульяна медленно взяла у меня из рук свиток и перечитала последнюю фразу. Потом подняла глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только жёсткая, ясная злость.

— Значит, суд будет здесь.

Остап сжал посох.

— На площади.

Я посмотрела на центральный камень, ещё не до конца закрытый снегом после находки договора. На три ряда, где мастера стояли рядом со своими товарами, записями и дощечками. На северную калитку, через которую утром вошли люди. На главные ворота, которые больше не решали, кому быть увиденным.

Совет выбрал место, думая унизить меня перед всем городом.

А я вдруг поняла, что лучшего места для правды они выбрать не могли.

Я взяла свиток обратно, сложила его и сказала достаточно громко, чтобы услышали у рядов:

— Передайте Совету: самозваная распорядительница спорного имущества явится на суд. На своей площади.

Глава 10. Праздник, который должен был провалиться

Глава 10. Праздник, который должен был провалиться

Гонец смотрел на меня так, будто я предложила ему самому лечь под ярмарочный камень вместо найденного договора. Потом торопливо поклонился, прижал свиток к груди и зашагал к воротам, не разбирая дороги. На выходе он едва не поскользнулся возле северной калитки, и Федот Коробейник, стоявший с пустой корзиной у ремесленного ряда, машинально поймал его за локоть.

— Осторожнее, — сказал мальчишка.

Гонец выдернул руку, покраснел и ушёл ещё быстрее.

Люди проводили его взглядами. На площади было шумно, но после моего ответа этот шум изменился. До этого все говорили о договоре, о Совете, о том, что теперь будет, кто кого перетянет и можно ли верить бумаге, найденной под камнем. Теперь разговоры стали короче. Люди поняли: завтра сюда придут судить не только меня. Сюда придут решать, кому принадлежит ярмарка, чей труд считается правом, а чьи слова можно вычеркнуть из книги.

Ульяна сложила руки на груди.

— Завтра после полудня, значит.

— Значит, до полудня у нас должен состояться торг, — сказала я.

Остап повернулся ко мне.

— Суд на носу, а вы про торг?

— Именно поэтому. Если суд начнётся на пустой площади, Злата покажет судьям разваленные лавки, спорный договор и испуганных мастеров. Если до суда ярмарка будет работать, Совет увидит не мои слова, а людей.

— Праздник за ночь не сделаешь.

— Нам не нужен праздник для знати. Нам нужен день, который нельзя назвать мёртвым.

Савелий, до этого строгавший рамку для объявления, поднял голову.

— Хорошо сказано. Только красиво звучит, а работать всё равно мне.

— Не только вам, — ответила Рада. — Я вывески допишу.

— Ты сначала краску не пролей на Миронову ткань.

— Ещё раз вспомнишь ткань, напишу твоё имя криво.

— Моё имя криво не бывает.

— Значит, будет впервые.

Их перебранка прокатилась по площади живой искрой. Несколько человек улыбнулись, напряжение немного отпустило. Мне это было нужно не меньше, чем им. Если мы будем думать только о суде, до утра перегорим. Нужно было дать людям дело.

Мы распределили ночь быстро. Уже без прежней растерянности, но и без лишней уверенности. Ульяна отвечала за первый ряд: свечи, горячие пряники, место для взвара и маленькие свечные формы, чтобы показать людям работу. Мирон с Настасьей брали ткацкий ряд: не просто продавать ткань, а поставить малый станок, чтобы каждый видел, откуда берётся полотно. Рада обещала вывески и цветные ленты на общий знак. Савелий, Ефим и Трифон должны были привести в порядок ремесленный угол: резьба, петли, колёсные втулки, скобы, всё на виду, без