Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Я держалась до того момента, пока договор не перенесли в весовую.

Там, в более тесном пространстве, где не было толпы и холодного утреннего света, слабость накрыла меня так внезапно, что я ухватилась за край стола. Ульяна сразу оказалась рядом.

— Сядьте.

— Некогда.

— Сядьте, пока я не сказала это при всех.

Я села.

Ратмир поднял голову от бумаг. Его взгляд прошёл по моему лицу, по рукам, по книге, которую я всё ещё держала.

— Вы побледнели.

— Зато договор выглядит хорошо.

— Шутки плохо заменяют отдых.

— Отдых плохо заменяет доказательства.

Ульяна поставила передо мной кружку горячего взвара и сказала:

— Пейте, хранительница, пока не стала украшением собственной весовой.

Я взяла кружку обеими руками. Тепло обожгло ладони через перчатки. За последние дни я научилась принимать такие маленькие заботы не как слабость, а как часть общего дела. Один держит дверь, другой пишет строку, третий приносит горячее, четвёртый встаёт у ворот. В одиночку я бы уже давно упала где-нибудь между Советом и первым рядом.

Ратмир закончил отметку, посыпал песком свежие строки.

— Теперь самое трудное.

Я усмехнулась.

— Вы говорите это каждый раз, когда мне начинает казаться, что трудное уже было.

— Потому что каждый раз ошибаетесь.

Ульяна покачала головой.

— Утешитель из вас никакой.

— Я не утешаю. Предупреждаю.

— Говорите, — сказала я.

Он положил копию приписки рядом со старым указом.

— Документ сильный. Но Совет будет бить по трём местам. Первое: подлинность поздней записи Всеволода. Второе: ваше право как хранительницы, учитывая, что прежняя Соломея не выступила сразу после смерти мужа. Третье: само признание рядов, потому что первый звон ещё не прозвучал.

— Значит, нам нужен первый звон.

— Да. Но теперь они могут не ждать звон. Они объявят, что вы пытаетесь самовольно захватить ярмарку до окончательного решения.

— Самовольно? При мастерах, договоре и вашей отметке?

— Именно поэтому им нужно действовать быстро, пока площадь возбуждена, а город ещё не понял всех условий.

Ульяна поставила свечу ближе к договору.

— Значит, Совет соберётся сегодня.

— Уже собирается, — сказал Ратмир.

Я подняла глаза.

— Вы знаете?

— Один из стражников принёс сообщение. Председатель требует моего доклада в управу.

— И вы уйдёте?

— Да.

Ответ был коротким. Правильным. И неприятным.

Я понимала: если Ратмир не явится, его отстранят, а тогда у нас не останется даже того свидетеля, чьи записи Совет вынужден учитывать. Но стоило представить, что он уйдёт с площади, как холод стал ближе. Не из-за чувств, которые я не хотела называть, а из-за простой правды: пока он был здесь, процедура не превращалась в открытую охоту.

— Что мне делать? — спросила я.

— Не отдавать подлинник никому без трёх печатей: моей, старосты и рядов. Не выходить за пределы ярмарки без свидетелей. Не подписывать никаких бумаг, даже если они будут выглядеть как подтверждение ваших прав.

— Опять не подписывать сразу, — сказала я тихо.

Он услышал. И понял, откуда эта фраза.

— Ваш муж был прав.

Ульяна отвела глаза к договору. На мгновение в весовой стало очень спокойно, почти печально. Всеволод, которого город называл виновником разорения, постепенно возвращался не героем, а человеком, который поздно увидел, как его имя используют, и всё же успел спрятать путь к правде. Это не отменяло его ошибок. Но давало прежней Соломее другое место в этой истории.

— Я хочу очистить её имя, — сказала я.

Ратмир смотрел внимательно.

— Чьё?

Я могла бы поправиться, сказать “своё”. Но сил на безопасные слова не осталось.

— Соломеи. Той, которую все считали молчаливой виновницей. Если Всеволод вписал её хранительницей, значит, она была не просто удобной вдовой. Даже если не успела стать другой.

Ульяна долго молчала, потом сказала:

— Может, она и не молчала. Может, её просто никто не слушал.

Эти слова оказались больнее, чем обвинения Остапа в первый день. Потому что они могли быть правдой.

Ратмир забрал копии, но подлинник оставил на столе. Поставил на край свою печать, Остап — старостин знак, Ульяна приложила медовую печать ряда, Мирон — ткацкую, Савелий — ремесленную. Воск лёг рядом пятью разными пятнами. Не идеально ровными, не княжески красивыми. Зато каждый видел, чья рука за них отвечает.

Перед уходом Ратмир задержался у двери весовой.

— Соломея Андреевна.

Я поднялась.

— Да?

— Если Совет потребует вашего присутствия до первого звона, тяните время. Законно. Попросите письменный вызов, перечень обвинений, свидетеля от рядов. Не отказывайтесь прямо, но не идите одна.

— Вы думаете, они попробуют забрать меня до суда?

— Я думаю, они попробуют лишить вас площади. Способ выберут тот, который покажется им чище.

— А если способ будет не чистым?

Он посмотрел на меня, и в его лице мелькнуло то самое сдержанное уважение, которое появилось между нами ночью у книги.

— Тогда шумите так, чтобы услышал весь город.

После его ухода день будто раскололся на две части.

Снаружи ярмарка продолжала работать. Не торговать в полную силу, но принимать людей, показывать ряды, читать вслух копии договора тем, кто подходил. Ульяна говорила с женщинами из нижнего квартала. Мирон объяснял купцам, что ткацкие места больше не идут через перекупщиков. Рада выводила на большой доске слова: “Ярмарка держится открытой мерой”. Савелий ворчал, что надпись длинная и никто не дочитает, но всё равно строгал рамку.

Внутри весовой мы с Остапом сверяли договор со старыми книгами. И чем больше сверяли, тем яснее становилось: смерть Всеволода была выгодна слишком многим.

Савватий Кривец исчез сразу после закрытия ярмарки. Ружинские получили платежи за поставки, которых никто из мастеров не видел. Совет поднял сборы и получил право распоряжаться пустыми местами. Злата попыталась стать распорядительницей, едва я отказалась от подписи. Все эти нити сходились не в доказательство убийства — такого слова я не решалась произнести даже про себя, — но в плотный узор выгоды.

— Он кому-то помешал, — сказал Остап, глядя на приписку Всеволода.

— Не кому-то. Всем, кто кормился с закрытой книги.

— Тогда вы теперь мешаете им ещё больше.

— Спасибо за бодрость.

— Я не для бодрости. Для памяти.

Он достал из-за пазухи старый кусок ткани, в который прежде был завёрнут список мастеров, и положил рядом с договором.

— Есть ещё одна