Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Я посмотрела на договор под утренним светом. Если документ настоящий, прежнюю Соломею тоже вычеркнули из правды. Её имя сделали удобным позором, прикрыли им чужие долги, чужие руки, чужую выгоду. Я не знала, была ли она сильной. Не знала, хотела ли бороться. Но теперь у меня впервые появился шанс очистить не только своё настоящее, но и её прошлое.

Злата, видимо, поняла это тоже.

— Поздняя приписка не имеет силы без утверждения Совета, — сказала она.

Ратмир поднял глаза.

— В договоре указано, что хранитель назначается кругом и тремя рядами. Совет уведомляется, но не утверждает.

— Это старые правила.

— Действующие, пока нет отмены.

Молодой советник сорвался:

— Да кто позволит одной вдове и кучке ремесленников ставить себя выше Совета?

Рада Суконница крикнула с ткацкого ряда:

— А кто позволил Совету ставить себя выше договора?

Гул поднялся сразу. Люди уже не шептались, а говорили вслух. Для Златы это было хуже любого знака. Магию можно назвать порчей. Документ — устаревшим. Но площадь, на которой люди начали задавать вопросы, уже нельзя было аккуратно запереть на ключ.

Ратмир свернул договор не до конца, оставив открытой приписку Всеволода.

— Документ необходимо снять копией и опечатать.

— Его нужно забрать в управу, — сказал пожилой советник.

— Нет, — ответила я.

Все повернулись ко мне.

У меня пересохло во рту, но голос не сорвался.

— Подлинник останется на ярмарке. В весовой, под печатью пристава, старосты и трёх рядов. Копии получит Совет, княжья управа и мастерские старшие. Если этот договор уйдёт только в управу, он снова исчезнет.

— Вы обвиняете Совет в краже? — прошипел молодой советник.

— Я говорю, что слишком много важных бумаг пропало именно там, где ими распоряжались без мастеров.

Ратмир подошёл ближе.

— Соломея Андреевна, это открытый вызов Совету.

— Я знаю.

— Если вы удержите подлинник здесь, они могут объявить вас самовольной распорядительницей спорного документа.

— Если отдам, у меня не останется ничего, кроме ваших слов, что он был.

— Моих слов достаточно для протокола, но не для толпы и не для политики.

— Именно.

Он смотрел на меня долго. Близко стояла Ульяна, за ней — Остап, мастера, люди, которые ещё утром могли уйти за Златой через главные ворота, а теперь видели договор под снегом. Ратмир понимал: с точки зрения безопасности лучше было бы забрать документ, спрятать, оформить, подать через порядок. Но порядок в этом городе слишком часто работал только на тех, у кого хватало денег купить его заранее.

— Я не смогу защитить вас от всего Совета, — сказал он наконец.

Мне было страшно услышать это. Но лучше страшная правда, чем обещание, которое рассыплется при первом ударе.

— А я и не прошу защищать от всего, — ответила я. — Зафиксируйте, что договор найден здесь. При всех. Остальное я скажу сама.

Его лицо стало жёстче.

— Слова на площади могут стоить дороже, чем вы думаете.

— Я уже плачу за чужое молчание. Попробую заплатить за свои слова.

Ульяна встала рядом со мной.

— Медовый ряд подтверждает: подлинник должен остаться на ярмарке до общего разбора.

Мирон поднял руку.

— Ткацкий ряд тоже.

Савелий вздохнул так, будто его втянули в очередную глупость, но сказал громко:

— Ремесленный ряд подтверждает. И запишите, пристав, что я это говорю в здравом уме, пока Ефим не начал возражать.

— Возражать нечему, — буркнул Ефим. — Впервые за утро.

Злата поняла, что спор на площади проигран. Не окончательно. Такие люди не проигрывали окончательно от одного документа. Но сейчас у неё не хватало ни улыбки, ни двух советников, ни купленных долгов, чтобы перекрыть найденный договор и три ряда, стоящие вокруг центрального камня.

Она подняла накидку, которую служанка всё ещё держала в руках, но не застегнула. Почерневшая застёжка осталась видна всем.

— Вы радуетесь рано, — сказала она. — Совет не позволит вдове, о чьём состоянии уже ходят сомнения, присвоить себе городскую ярмарку по клочку старой кожи.

— Я ничего не присваиваю. Договор говорит, что ярмарка не принадлежит мне одной.

— Вы даже этого не понимаете, — Злата наклонилась чуть ближе. — Вас раздавит не долг и не я. Вас раздавят люди, которых вы сейчас поднимаете. Они захотят больше, чем вы сможете дать. А когда не дадите, они первые назовут вас обманщицей.

— Возможно, — сказала я.

Она ждала другого ответа. Уверенного, громкого, красивого. Но я уже знала, что “возможно” иногда честнее любой клятвы.

— Но если я не попробую, — продолжила я, — вы назовёте их должниками, Совет — нарушителями порядка, а город снова сделает вид, что никто не видел их рук.

Злата отвернулась.

— До встречи на Совете.

— Приходите с актом отмены договора, — сказала Ульяна. — Если найдёте.

Злата ушла через северную калитку.

И это заметили все.

Она не потребовала открыть главные ворота. Не стала ждать саней у парадного входа. Прошла тем же мастерским ходом, который минуту назад её советник почти назвал лазейкой для тех, кто не достоин главной дороги. Толпа расступилась без поклона. Кто-то смотрел на неё с прежним страхом, кто-то — с новым любопытством. А некоторые уже не смотрели вовсе: они повернулись к договору.

После её ухода площадь не взорвалась радостью. Жизнь не стала лёгкой. Пятьдесят гривен никуда не делись. Выкупленные долги — тоже. Первый звон ещё не прозвучал. Но что-то изменилось в воздухе. Люди больше не спрашивали, имеет ли смысл открывать ряды. Они спрашивали, кто пойдёт за писарем, где взять сухую бумагу для копий, кто видел старую печать, кому доверить ночную охрану весовой.

Я должна была ответить всем сразу и едва не потерялась в этом шуме. Ульяна взяла часть людей на себя. Остап поставил Ефима и Трифона у весовой, Савелия отправил вырезать новые планки для копий печатей, Раду — писать крупное объявление: “Договор найден при свидетелях. Копии будут прочитаны после полудня”. Мирон с Настасьей занялись тканью, на которой должен был лежать подлинник до опечатывания.

Ратмир работал быстро. Он снял первичную копию приписки Всеволода, сделал отметку о месте находки, перечислил свидетелей. Когда дошёл до имён советников, те попытались уйти, но Остап неожиданно оказался у калитки раньше них.

— Раз уж видели, так будьте добры досмотреть, господа. А то потом скажете, что вас снегом занесло.

Пожилой советник смотрел на него с ненавистью, но остался. Молодой