Бессмертные (сборник) - Джеймс Ганн

— Это я, — снова и снова повторял Флауэрс, — студент-медик.

Когда она перестала сопротивляться, Флауэрс попытался ее отпустить. Но тут девушка напряглась, вцепилась в его руку и, дрожа, прижалась к нему.

Эти объятия вызывали у Флауэрса непривычные ощущения. В том, чтобы держать ее в своих руках, было что-то успокаивающее, и это не имело ничего общего с профессионализмом, навыками и прочими безликими ощущениями, связанными с его работой. Было слегка неловко; так, словно бы вдруг проявилась какая-то новая часть его.

— Где мы? — шепнула девушка.

— В кабине сломанного лифта в здании мэрии, — хрипло ответил он. — У Джона Боуна.

— Чего хочет Боун? — последовал вопрос.

Ее голос звучал почти ровно, и, слушая его, Флауэрс чувствовал, как появляются силы и желание бороться.

— Лечение.

— А вы отказали. — Утверждение, не вопрос. — Как бы то ни было, вы — стойкий человек. Я сообщила о вашем похищении в Медицинский Центр. Может быть, они помогут.

Надежда вспыхнула было, но реальность тут же погасила ее. У Центра больше нет возможности определить его местоположение, а перерывать весь город ради одного несчастного студента они не станут. Теперь он сам по себе.

— Боуну удалось схватить и вашего отца?

— Нет, — ровно ответила Лия. — Его забрали люди из Агентства. Они увидели Расса, когда пришли расспросить о похищении. Один из них узнал его. И они забрали его с собой.

— Фантастика! — неверяще воскликнул Флауэрс. — И куда они его увезли?

— В экспериментальное отделение.

— Только не доктора Пирса!

— Вы вспомнили, кем он был. Вот и они тоже. Они использовали старый двусторонний договор с ним в качестве повода, потому что дата его прекращения устанавливалась произвольно, на сотне. Раньше доктора столько не жили. Думаю, и сейчас таких нет.

— Но он известный ученый!

— Поэтому его и забрали; он знает слишком много, и слишком многие знают его. Они боятся, что партия Антививисекторов достанет его и каким-либо образом использует против активистов Профессии. Они искали его на протяжении тридцати лет — с тех самых пор, как он вышел с территории госпиталя в город и больше не вернулся.

— Теперь я вспомнил, — подтвердил Флауэрс. — Тогда его сравнивали с Амброзом Бирсом. Он читал лекцию — наверное, по гематологии — прервался в середине предложения и заявил: «Господа, мы зашли слишком далеко; пришло время вернуться назад и определить, где же мы ошиблись». Вышел из класса, затем из госпиталя, и больше его никто не видел. Никто так и не понял, что он тогда имел в виду.

— Те дни преданы забвению. Он никогда не говорит — не говорил — о них. Я думала, уже можно перестать прятаться. Думала, они наконец-то оставили его в покое… Зачем я нужна Джону Боуну?

— Он надеется заставить меня лечить его…

— Угрожая мне? Вы сказали ему, что это смешно?

— Нет. Я этого не сделал.

— Почему нет?

— Наверное, просто не сообразил.

Лия медленно вытащила свою руку, и дальше они сидели в молчании и темноте. Мысли в голове Флауэрса причиняли ему боль, которую он с трудом выносил.

— Я хочу взглянуть на ваши глаза, — внезапно сказал он.

Он достал из чемоданчика офтальмоскоп и склонился над девушкой, направив луч света на замутненную роговицу. Она сидела неподвижно, широко распахнув глаза и даже оттянув вниз нежную кожу щеки. Он медленно кивнул сам себе и убрал инструмент.

— Надежда есть, доктор? — спросила девушка.

Он солгал.

— Нет, — прозвучало категорично.

Это было нарушением врачебной этики; и внутри его зародилось странное, вызывающее противную дрожь чувство, словно он испачкал грязью стены госпиталя, но к этому чувству примешивалось другое, не менее странное — восторг. Так проявлялось милосердие. Конечно, зрение можно было вернуть — после операции стоимостью на несколько тысяч долларов больше, чем у нее когда-либо будет. Милосерднее было убить надежду раз и навсегда.

Может, это и было неэтично, но он только теперь начал понимать, что иногда врач должен работать с пациентом, а не с его болезнью, несмотря на все то, что говорили ему профессора. Каждый пациент — особенный, со своими проблемами и их решением, и только часть из них имеет отношение к медицине.

— Я не могу понять, — внезапно сменил он тему, — почему люди позволяют Джону Боуну оставаться на своем посту, несмотря на его продажность, нечистоплотность и жестокость.

— Это только одна сторона медали, которую к тому же дано увидеть немногим. Для большинства из них он — покровитель, или, другими словами, человек, принимающий решения за них. Как вы с ним поступите?

— Буду лечить, — просто ответил Флауэрс. — Сейчас нет смысла донкихотствовать.

— Но, доктор… — начала девушка.

— Бен, — поправил он. — Бен Флауэрс. Я не хочу это обсуждать. Нас могут подслушивать.

Затем последовало продолжительное молчание, но оно было уютным и каким-то теплым, теплее, чем слова. И рука девушки незаметно оказалась в руке Флауэрса.

Когда полицейские открыли двери, снова наступила ночь. Флауэрс успел бросить беглый взгляд на холл, прежде чем их потащили к Боуну, в комнату, обшитую панелями. Политик закутался в теплый красный халат, но было заметно, что он все еще мерзнет.

Боун заметил, что Флауэрс осматривает комнату, и объяснил:

— Когда-то здесь был кабинет управляющего городом. А кабинет мэра — с другой стороны. В том я работаю, а в этом развлекаюсь, хотя в последнее время работы почти нет — впрочем, как и развлечений. Так вот, значит, эта девушка. Слепая. Я должен был догадаться. Ну, студент, что ты решил?

Флауэрс пожал плечами:

— Конечно, я буду вас лечить.

Боун потер руки со звуком, напоминавшим шуршание наждачной бумаги.

— Неплохо, неплохо. — Внезапно он замер и улыбнулся. — Но как мне убедиться, что ты будешь лечить меня правильно? Может, стоит показать тебе, как недостаточно качественное лечение отразится на девушке?

— Нет необходимости, — быстро возразил Флауэрс. — Я же не дурак. Вы будете все снимать на пленку. И после того, как я закончу лечение, используете ее, чтобы шантажировать меня и получать лечение в будущем. А если вы будете не удовлетворены результатами, сможете отправить запись в окружное общество. Кроме того, — внезапно его голос обрел удивительную глубину, — если вы только тронете ее, я и пальцем не пошевельну, чтобы спасти вашу жизнь.

В глазах Боуна вспыхнуло что-то похожее на восхищение.

— А ты мне нравишься, студент, — заявил он. — Переходи ко мне. Мы сработаемся.

— Нет, спасибо, — ядовито поблагодарил Флауэрс.

— Подумай хорошенько. И дай знать, если передумаешь, — не стал дожимать Боун. — Но