Степные ястребы - Джек из тени

— Народ Вольфенбурга! — закричал он, и его голос, усиленный отчаянием, разнёсся над площадью. — Опомнитесь! Вы видите, что происходит⁈ Варвар-чужеземец и его орда дикарей захватили нашу столицу! Он поднял своё знамя над нашим замком! Он хочет отнять у вас веру, ваши традиции, вашу свободу! А эта девка, — он ткнул пальцем в сторону Элизабет, — продала ему своё тело и вашу землю за власть! Восстаньте! Не дайте свершиться этому кощунству! Церковь с вами! Бог с вами!

Он говорил хорошо, умело бил по самым больным точкам: ксенофобия, религия, страх перед чужаками. Я позволил ему говорить ещё несколько минут. Позволил ему выплеснуть весь свой яд, всю свою ложь. Позволил толпе увидеть его не как мученика, а как отчаявшегося, загнанного в угол интригана, который пытается спасти свою шкуру, прикрываясь именем Бога и интересами народа.

А потом я медленно, не спеша, подошёл к эшафоту. Столичный палач, здоровенный детина, поклонился мне.

Я проигнорировал его и посмотрел на Теобальда, который, увидев меня, на мгновение запнулся, но потом продолжил изрыгать проклятия.

— У преподобного отца, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали в первых рядах, где стояли самые влиятельные горожане и мои офицеры, — кажется, очень хорошо подвешен язык.

Я сделал паузу, обводя взглядом затихшую толпу.

— Может, за него и повесим?

Шутка была циничной, жестокой, на грани фола. Но она сработала, по рядам прокатился нервный смешок. Кто-то из моих легионеров громко хохотнул. Напряжение спало, образ святого мученика, который так старательно лепил Теобальд, рассыпался в прах. Остался только болтливый, напуганный мужик, которого сейчас вздернут. Я кивнул палачу, тот лишь пожал плечами и откинул петлю с шеи епископа. Затем радостно достал из ящика приличных размеров крюк и ловко затянул на кольце узел, после чего перекинул верёвку через стойку.

Теобальд, как только увидел финал приготовлений завизжал ещё громче, снова пытаясь сбежать. К палачу тут же подбежали два помощника, заломив епископа. После чего палач сноровисто закончил наживлять смертника на сталь, затем медленно потянул верёвку и Теобальд повис на своём языке.

Правосудие, даже такое жестокое, свершилось. Толпа молчала, такого никто не ожидал, в этой тишине не было ни одобрения, ни осуждения. Только страх и осознание того, что старый мир только что умер. И новый мир рождается в крови и насилии, всё как любит толпа.

Все взгляды на площади, до этого прикованные к болтающемуся на виселице телу епископа, теперь обратились к последнему главному герою этого кровавого спектакля. Граф Райхенбах стоял, белый как мел, его трясло так, что было слышно, как стучат его зубы. Его дорогие, сшитые на заказ сапоги были испачканы в грязи, а на бархатном камзоле виднелось тёмное пятно, кажется, бывший регент не выдержал напряжения и обмочился. Он смотрел на меня огромными, полными ужаса глазами, как кролик смотрит на удава, уже чувствуя, что петля очень даже неплохой вариант.

Я медленно подошёл к нему. Мои тяжёлые, подбитые гвоздями сапоги гулко стучали по брусчатке. Каждый мой шаг отдавался в его сознании, как удар похоронного колокола. Я остановился в метре от него, глядя ему прямо в глаза.

— Не стоило угрожать моей семье, граф, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он — Элизабет, это мой щит. А тот, кто бьёт по моему щиту, рискует нарваться на мой меч.

Он что-то промычал, пытаясь выдавить из себя слова мольбы, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий звук.

— Но, — сделал паузу, и на моём лице, я уверен, была не самая приятная улыбка, — я человек слова. Я обещал Элизабет, что не трону твою семью. И я сдержу своё слово. А вот тебе лёгкой смерти не обещаю.

Я развернулся и громко, чтобы слышала вся площадь, крикнул в сторону моих орков:

— Гром! Питомцев своих привёл⁈

Старый орк, который до этого стоял с мрачным и сосредоточенным видом, осклабился в широкой, хищной улыбке, обнажив свои желтоватые клыки. Он поднёс к губам два пальца, издав пронзительный, режущий уши свист.

Из рядов его воинов, которые до этого стояли плотной, неподвижной стеной, выскочили пять огромных, как телята, чёрных тварей. Это были варги, степные волки, боевые звери орков. Их шерсть была цвета ночи, глаза горели адским, жёлтым огнём, а из оскаленных пастей капала слюна. Они двигались с ленивой, пружинистой грацией хищников, и от одного их вида по толпе прокатился испуганный шёпот. Горожане, привыкшие к собакам и кошкам, никогда не видели ничего подобного. Даже гвардейцы герцога нервно сглотнули, инстинктивно делая шаг назад. Варги, не обращая внимания на людей, подбежали к Грому и сели у его ног.

Я посмотрел на герцогский штандарт, который развевался над замком, на серебряного волка, символ дома Вальдемар. А потом многозначительно кивнул Грому. Старый орк всё понял.

— Великая честь для нас, Железный Вождь, — зычно сказал орк, чтобы слышали все. — Правосудие Волка будет исполнено волками Степи!

Его рука медленно поднялась, указывая на графа. Он выкрикнул короткую команду на орочьем языке, прозвучавшая как треск ломаемых костей.

Пять чёрных молний сорвались с места. Райхенбах даже не успел закричать. Первый варг сбил его с ног, второй вцепился в горло, разрывая артерию, и на брусчатку хлынул фонтан алой крови. Остальные три начали рвать тело на части. Крик ужаса, который было вырвался из глотки графа, тут же потонул в рычании и отвратительных, влажных звуках рвущейся плоти.

Одновременно с этим грянул сухой, как щелчок хлыста, винтовочный залп. Это мои «Ястребы», по заранее отданному приказу, привели в исполнение приговор для остальных заговорщиков. Десяток аристократов, стоявших возле расстрельной стены, как подкошенные, мешками повалились на землю. Чисто, эффективно, без лишнего шума и жестокости. Контраст между диким, первобытным правосудием орков и холодной, механической эффективностью моих стрелков был разительным. И этот контраст был лучшей демонстрацией моей новой власти. Я мог быть и цивилизованным, и варваром в зависимости от обстоятельств.

Когда всё было кончено, на площади повисла мёртвая, оглушающая тишина. Толпа молчала, потрясённая до глубины души. Они смотрели на растерзанное тело графа, на аккуратный ряд трупов аристократов, на варгов, которые, вымазав морды в крови, снова сидели у ног Грома, и на моих стрелков, которые уже перезаряжали свои винтовки с деловитым и скучающим видом.

Я повернулся к балкону, герцог Ульрих был бледен, как полотно, его рука судорожно сжимала подлокотник кресла. Элизабет, стоявшая рядом, тоже была бледна, но смотрела прямо,