Степные ястребы - Джек из тени

правителя, каким был когда-то. Он попытался что-то сказать, но его голос был слишком слаб, буквально начал тонуть в гуле толпы. Народ смотрел на него с жалостью, но не с восторгом. Они видели перед собой не лидера, а старика.

Элизабет, видя это, решительно шагнула вперёд. Она встала рядом с отцом, положила ему руку на плечо и заговорила. И её голос, сильный, чистый, звонкий, как звук трубы, разнёсся над площадью, заставив толпу замолчать.

— Жители Вольфенбурга! — крикнула она. — Сегодня ночью измена подошла к концу! Предатели, которые захватили власть, пока армия проливала кровь на границах, повержены! Ваш законный правитель, герцог Ульрих, вернулся!

Площадь взорвалась нестройными, неуверенными криками. Люди всё ещё не до конца понимали, что происходит. Они смотрели на меня, на моих орков, на мои знамёна, которые мои «Ястребы» уже устанавливали по периметру площади.

— Я же говорил! — вдруг раздался хриплый, торжествующий смех епископа Теобальда. Он указывал на самую высокую башню замка. — Он узурпатор! Он пришёл за властью! Смотрите!

Все, как по команде, подняли головы. И я увидел, как по шпилю замка медленно пополз вверх мой флаг.

Толпа ахнула, единый, сдавленный вздох тысяч людей пронёсся над площадью. Они смотрели, как моё знамя, символ чужой, непонятной и пугающей силы, поднимается над их столицей. В наступившей тишине торжествующий, почти истерический смех епископа Теобальда звучал особенно громко и жутко.

— Я же говорил! — визжал он, брызгая слюной. Его страх сменился злорадством. Он, видимо, решил, что я, в своём варварском невежестве, совершил роковую ошибку, показал свои истинные намерения и теперь народ отвернётся от меня. — Он узурпатор! Он пришёл не спасать, а порабощать! Он сменил одного тирана на другого!

Вожди орков, стоявшие неподалёку, недоумённо переглядывались. Даже Гром нахмурился, пытаясь понять, что происходит. Он не разбирался в тонкостях человеческой геральдики, но интуитивно чувствовал, что происходит что-то важное. Мои «Ястребы» и легионеры стояли с каменными лицами, они знали, что будет дальше, этот ход мы репетировали.

Моё знамя почти достигло вершины шпиля и затрепетало на ветру. Чёрное полотнище на фоне серого, предрассветного неба выглядело как разрыв в мироздании. Толпа молчала, и это молчание было хуже любого крика. В нём была растерянность, страх, разочарование. Они поверили в легенду о Железном Бароне, а он оказался обычным захватчиком.

Но смех епископа оборвался на полуслове. Потому что следом за моим знаменем, на том же флагштоке, начало подниматься второе. Серебряный волк дома Вальдемар на синем поле. Оно поднималось медленно, величественно, и, когда достигло вершины, то оказалось не рядом, а выше моего флага…

Символизм этого жеста был настолько очевиден, настолько прост и понятен каждому в этом феодальном мире, что даже самый тупой крестьянин понял всё без слов. Это было подтверждением вассальной присяги. Демонстрация того, что я, барон Михаил фон Штольценбург, со всей своей армией, со всеми своими орками, гномами и технологиями, признаю над собой власть герцога Ульриха, и точка.

Тишина, до этого давящая, взорвалась. Сначала это был робкий, неуверенный крик, потом его подхватили десятки, сотни, а затем и тысячи голосов. «Да здравствует герцог!», «Слава дому Вальдемар!», «Слава Железному Барону!». Крики слились в единый, оглушительный восторженный гул, который, казалось, мог обрушить стены. Люди плакали, смеялись, обнимали друг друга. Их мир, который только что пошатнулся, снова обрёл устойчивость. Законный правитель вернулся, и его поддерживала сила, какой это герцогство не видело никогда.

Я стоял, не меняя выражения лица, и слушал этот гомон. Я не чувствовал ни гордости, ни радости, только холодное удовлетворение, как после удачно проведённого эксперимента. Политический театр сработал идеально, один простой жест, один кусок раскрашенной ткани с картинкой, и я из захватчика превратился в спасителя. Из угрозы, в гаранта стабильности. Я ненавидел политику, но, чёрт возьми, я начинал понимать её правила. И эти правила были куда проще и логичнее, чем казалось на первый взгляд. Главное, это не то, что ты делаешь, а то, как ты это преподносишь.

Элизабет, стоявшая на балконе рядом с отцом, поймала мой взгляд. Сначала просто коротко, почти незаметно кивнула. Это был кивок не женщины мужчине, а союзника союзнику. Она тоже понимала правила этой игры, и мы только что блестяще разыграли эту партию. А затем появилась улыбка, которая была адресована уже как близкому человеку.

А епископ Теобальд… он стоял, как громом поражённый. Его лицо из злорадного стало сначала растерянным, а потом на нём отразился чистый, незамутнённый ужас. Он понял, что его последняя надежда, последняя соломинка, за которую он цеплялся, сломалась, и теперь его не спасёт уже ничто.

Игра была окончена, шах и мат…

* * *

Эйфория толпы быстро сменилась жадным, нетерпеливым ожиданием. Хлеб им дали, теперь они хотели зрелищ. И я собирался им это зрелище предоставить. Не потому, что мне это нравилось, нет, публичные казни, это средневековое варварство, от которого меня откровенно подташнивало. Но я был не в двадцать первом веке, а здесь, где кровь и страх были самыми понятными и убедительными аргументами. Правосудие должно быть не только неотвратимым, но и наглядным. Это был урок для всех, кто в будущем захочет попробовать сыграть в свои игры за моей спиной.

На площади, прямо напротив герцогского замка, уже стояла виселица. Мои бойцы из легионеров, бывшие плотники и столяры, сколотили её на скорую руку, но добротно, со всем знанием дела. Никаких украшений, никаких гербов, простой и функциональный финал для преступников.

Первым к ней потащили епископа Теобальда. Два моих «Ястреба», каждый из которых был в полтора раза шире его в плечах, тащили его под руки. Епископ не шёл, он упирался, визжал, пытался вырваться. Его белоснежная сутана, символ его власти и чистоты, была измазана грязью и кровью.

— Пустите, псы! — хрипел он, и его голос срывался на бабьи ноты. — Я слуга Божий! Вы не имеете права! Прокляну! Всех прокляну до седьмого колена! Наложу интердикт на всё герцогство! Ваши дети будут рождаться уродами, ваша земля перестанет родить!

Толпа, до этого шумевшая, притихла. Проклятие церкви, это было страшно, даже для тех, кто не отличался особой набожностью. Я видел, как некоторые женщины начали креститься.

Но Теобальд не унимался. Когда его подтащили к ступеням эшафота, он упал на колени, цепляясь за сапоги своих конвоиров.

— Граф Райхенбах! Помоги! — завопил он, обращаясь к своему бывшему союзнику, который стоял бледный, как смерть, и дрожал, как осиновый лист. — Мы же договаривались! У тебя же есть план!

Райхенбах отшатнулся от него, как от прокажённого.

Поняв, что от союзников помощи не будет, Теобальд