Наследник 5 - Дмитрий Шимохин

Купец наконец отмер и торопливо стянул шапку.

— Два алтына за четверть, светлый князь… Дорого берем, из Рязани обозы идут. Лихие люди шалят. — Голос его дрожал, будто мужик ожидал моего гнева.

Я ссыпал зерно обратно. Два алтына. Цены кусались.

— Вези больше, не бойся. Почистим дороги от люда разбойного, — негромко, но так, чтобы слышали соседи-торговцы, произнес я. Бросил на прилавок серебряную чешуйку. — А зерно хорошее.

Мы двинулись дальше. Народ расступался, кланялся, шептался вслед. Я смотрел на их суровые, измученные, но серьезные лица.

До самого вечера мы кружили по Китай-городу. Я разговаривал с кузнецами в железном ряду, щупал ткани, слушал жалобы на произвол целовальников.

Солнце перевалило далеко за полдень. Жара спала, уступив место вечерней прохладе. Торг понемногу начал сворачиваться. Купцы запирали рундуки, натягивали рогожи на телеги. Над Москвой поплыл долгий, умиротворяющий звон колоколов.

— Пора, княже, — негромко напомнил Олег, напряженно оглядывая пустеющие ряды. Ему эта прогулка стоила изрядно сожженных нервов.

— Пора, — согласился я, чувствуя приятную усталость в ногах.

Мы вернулись к лошадям. Запрыгнув в седло, я в последний раз окинул взглядом площадь.

Едва мы въехали во внутренний двор перед Грановитой палатой, в нос ударил густой, одуряющий запах жареного мяса, дыма и хлеба. Афанасий Власьев постарался на славу. Прямо под открытым небом были выставлены длинные дубовые столы. Слуги суетливо таскали тяжелые братины с квасом и пивом, расставляли блюда.

Через час начали запускать народ. Перед нами были сотни мужиков в кафтанах, с обветренными лицами и мозолистыми руками. Выборные люди со всей Руси.

На галереях в тени жались родовитые бояре. Я видел их кислые мины и бледные лица. Воротынский и Одоевский переглядывались, явно не понимая, зачем я общаюсь с этой чернью.

Я вышел к ним. Гомон толпы мгновенно стих, только где-то вдалеке заржал конь.

— Люди русские! — Мой голос разлетелся по двору. — Благодарю, что приехали. Нынче время смутное, и каждый из вас оставил дом и дела, чтобы решить судьбу земли нашей.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом толпу.

— Вы здесь не просто гости. Без городов нет казны и нет войска, без вашего слова нет правды.

По рядам прошел одобрительный гул. Мужики переглядывались, расправляя плечи. Им никто никогда не говорил таких слов.

— Но скажу и я вам правду, — подался я вперед, опираясь руками о стол, и голос мой стал жестким, как удар клинка. — Много у нас врагов, много и тех, кто готов продать и веру, и предков, лишь бы сладко есть и мягко спать.

Народ замер.

— Слушайте мое слово. Выбор царя дело святое, богоугодное. Многие захотят нынче выше забраться.

Я чеканил каждое слово.

— Если к кому-то из вас подойдут с золотом, и он не возьмет его, дабы свой голос продать, а донесет моим людям, я озолочу. Вдвое дам против того, что сулили. Ибо выбор тут только ваш. Он не должен быть продан ни за серебро, ни за сладкие слова.

Посадские и земцы взревели. Это был даже не гул, а натуральная волна поддержки. Они пришли в восторг от такой прямоты и уважения, которое я проявил.

— А теперь уж садитесь, гости дорогие. Туда, куда хочется, ибо без мест. Но свар не затевать. — И я кивнул на сотню стрельцов, что стояли поодаль.

Народ ломанулся к лавкам, распихивая друг друга руками. Стрельцам пару раз пришлось вмешаться, тумаками охлаждая пыл особо наглых и глупых. Когда народ наконец-то расселся, я поднял свой кубок.

— За Русь! За правду! Пейте, люди добрые, и веселитесь!

Пир закончился глубоко за полночь. А я наконец смог добраться до кровати.

Усталость навалилась на плечи, едва я переступил порог. Служка бросился мне помогать раздеться, но я только отмахнулся, кивнув на таз с водой.

Стащил кафтан, бросив его на лавку, и с наслаждением погрузил лицо в таз с ледяной водой, который уже держал слуга.

Потом выпрямился и вытер лицо полотенцем, которое мне подал слуга. Впервые за долгое время возникло чувство, что можно просто лечь и отдыхать. Все схвачено, все получится. Надо только пережить собор.

Я прогнал слугу и с удовольствием растянулся на кровати. Веки начали тяжелеть, и я готов был окунутся в омут сна.

Но тут тяжелая дубовая дверь спальни грохнула о стену без всякого стука. Не успев понять, что происходит, я запустил руку под подушку, уже вытаскивая пистоль.

Глава 16

Глава 16

Я смахнул одеяло и перекатился, уходя от возможного удара. Щелкнул взводимый курок.

Палец уже лег на спуск, когда грянул зычный, до боли знакомый бас:

— Андрей! Беда!

Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце. В проеме двери маячила фигура Олега. Он был уже в броне, тяжело дышал, а на скуле чернело пятно копоти. За его плечом нервно топтался Волынский. В воздухе отчетливо потянуло гарью.

— Какого черта, Олег? — я медленно выдохнул, опуская ствол, но не убирая оружие. — Ночь на дворе!

Он замялся и глянул назад на Волынского.

— Чего там за беда такая? Что ты ночью ко мне вломился! До утра не терпит что ли?

— Голландцев наших сжечь удумали! — прохрипел дядюшка, шагнув в покои.

Сон слетел мгновенно.

Я замер пытаясь переварить сказанное. Но слова с трудом доходили до еще полусонного меня.

Десять секунд мне потребовалось, что вникнуть и сон начал отступать.

— Ян Питерсон жив? — вопросы вылетели из меня.

— Живы твои немцы, — Олег вытер лоб рукавом. — И Ян твой, и подручные его. Обошлось, Андреюшка. Сгорел лишь угол забора да пара сараев пустых. Двери в подворье, бревном подперли.

— Рассказывай давай, что мне из тебя все тянуть? — зевнул я.

— То ли шестеро, то ли восемь их было то, — подал голос Волынский. — В темноте-то поди разбери. Но двоих живьем взяли. Остальные разбежались.

Я поднялся, отбросил пистоль на кровать и подошел к медному тазу. Зачерпнул пригоршню воды и щедро плеснул в лицо. Смывая остатки сна.

Через пару минут, накинул рубаху поверх исподнего.

— Кому это надо было? Кому выгодно? — спросил я сам у себя вслух. — Поляки?

— Вряд ли, — буркнул дядюшка. — Это шум на всю Москву. А если бы огонь дальше пошёл бы…

— Бояре? Нее, они здесь живут. Поди спалят всю Москву,