Физрук по понятиям - Евгений Попов

как энтомолог разглядывает редкое насекомое. Я чувствовал его взгляд — холодный, оценивающий, безжалостный. В котельной повисла тишина — только вода капала где-то в дальнем углу да трубы гудели, словно живые.

— Значит, вот ты какой, Вениамин Львович Коробков, — произнёс он наконец. — Шрам сказал, ты знаешь меня. Знаешь Мытищи. Знаешь про Креста. — Он затянулся и выпустил дым. — Откуда?

Я молчал. Смотрел на него в упор, не отводя глаз.

— Я навёл справки, пока ехал сюда, — продолжил Додик, стряхивая пепел на бетонный пол. — Ты — липовая фигура. Купил документы, спрятался в школе. Алкоголик, беглец, должник. Ты — никто. Пустое место. Но ты знаешь вещи, про которые не должен знать никто.

Он наклонился вперёд и понизил голос:

— Поэтому я спрашиваю. Вежливо. Откуда?

Я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Боль, страх, усталость — всё это было. Но было и кое-что ещё. Азарт. Тот самый азарт, с которым я когда-то выходил на паркет против «Спартака», зная, что мы проигрываем двенадцать очков и что на меня смотрят люди из ЦСКА.

— А ты всё такой же, Додик, — сказал я разбитым ртом, чувствуя, как слова царапают горло. — В восемьдесят девятом тоже любил вопросы задавать. Только тогда ты не сидел в котельной, а бегал по спортзалу и орал на своих шестёрок.

Додик замер. Лицо его изменилось — с любопытствующего на настороженное. Золотая печатка звякнула о металлический подлокотник стула.

— Откуда, — каждое слово он ронял, как свинец, — ты. Знаешь. Про. Спортзал?

— Я там был, — спокойно ответил я. — Стоял у покосившегося щита. Того самого, на котором ещё висела сетка, но уже рваная. Видел, как твой долговязый зам выхватил ствол. Видел, как ты орал: «Бизнес есть бизнес». Видел, как вы наркоту в спортшколы толкали. «Порошочек, который тесты не ловит». Помнишь?

Додик побледнел. Он встал со стула, шагнул ко мне и схватил меня за воротник разорванной рубашки. Пальцы у него были сильные, с въевшейся под ногти грязью — несмотря на дорогой костюм, он оставался тем же барыгой.

— Ты не мог там быть. Тебе тогда было сколько? Ты врёшь, щенок. Тебе рассказали. Кто⁈

— Крест, — сказал я, глядя ему в глаза. — Серёга Крест. Он в городе. И он очень зол.

Додик отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом нервно рассмеялся — смех был неприятный, лающий, заметавшийся эхом под сводами котельной.

— Крест? Креста застрелили в девяносто четвёртом. Его свои же и положили, при переделе рынка. Он был гнилой человек, твой Крест. Предатель. Крыса. Он сдавал своих ментам, а потом прятался за спинами братвы. Такие, как он, долго не живут.

Я почувствовал, как внутри закипает волна бешенства. Гнилой человек. Предатель. Крыса. Я, Серёга Крест, который никогда не сдавал своих, который гнал наркоту из района, который за друга готов был пожертвовать жизнью, — и это слышать от Додика, который как раз и был крысой, который бросал своих в драке, который травил пацанов «допингом»? Руки за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и я почувствовал, как по пальцам потекла кровь. Желваки заходили на скулах. Я еле сдержался.

— Ты врёшь, — сказал я тихо, и в этом шёпоте было столько ярости, что Додик на секунду осёкся и перестал смеяться. — Крест не был предателем. Он своих не сдавал. И наркоту не толкал. За это вы его и ненавидели.

Додик прищурился:

— А ты, я смотрю, прям адвокат его. Защитник. Может, ты и есть Крест? — он рассмеялся собственной шутке, и смех этот эхом заметался под сводами котельной. — Нет. Крест был здоровый, битый жизнью. Шрамы на рёбрах, наколки на костяшках. А ты — щенок. Тщедушный, бледный, с пальцами пианиста. Но ты знаешь Креста. И ты мне расскажешь, где он.

Он кивнул качку. Тот, всё ещё с перевязанным носом и запёкшейся кровью на лице, шагнул ко мне. В руке у него была короткая резиновая дубинка — чёрная, с рифлёной рукоятью.

— Где Крест? — повторил Додик.

Я молчал.

Дубинка ударила в живот. Я согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — только боль, тупая и всепоглощающая. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Где Крест?

Ещё удар. По рёбрам. Я услышал хруст внутри себя — кажется, сломано ещё одно ребро. Или треснуло. Боль была такая, что я на секунду потерял сознание, но тут же вернулся от нового удара.

— Где Крест?

Я молчал. Молчал, стиснув зубы так, что крошилась эмаль. Качок бил методично, без фанатизма — как учили. Додик курил и смотрел. Шрам стоял в стороне со скучающим видом. Я думал о Лёхе. О том, как он вытащил меня из больничной палаты, когда у меня не было ничего — ни дома, ни денег, ни будущего. О том, как сказал: «Без тебя никуда, братан». Я думал о пацанах — о Савельеве, Сёме, Кузе. О том, что они ждут меня. И я держался.

Наконец Додик поднял руку, и качок остановился. Я висел на верёвках, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь капала на бетонный пол — с разбитой губы, с рассечённой брови, откуда-то ещё.

— Я не хочу тебя убивать, физрук, — сказал Додик почти миролюбиво. — Ты мне живой нужен. Но я могу сделать так, что ты сам захочешь умереть. Поэтому давай договоримся. Ты говоришь, где Крест. Я сохраняю тебе жизнь. Всё просто.

Я поднял голову. Посмотрел на Додика мутным взглядом. Потом разлепил разбитые губы и хрипло сказал:

— В школе. В моей тренерской. Он там прячется.

Додик подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу. От него пахло дорогим парфюмом и табаком.

— В школе? С чего бы Кресту прятаться в школе?

— Потому что больше негде. Он старый, Додик. Больной. Он не тот, что в девяностые. Но он помнит и хочет с тобой поговорить. Лично.

Додик выпрямился. Прошёлся по залу, задумчиво постукивая печаткой по ржавому котлу. Звук был глухой, металлический. Потом достал телефон и отошёл в дальний угол.

Я напряг слух. Обрывки разговора долетали до меня сквозь гул труб и стук крови в ушах. Я разбирал не всё, но главное уловил.

— Говорит, в школе… В тренерской… Куда наведаться⁉ Ты, дурак⁉ Школа!.. Времена