Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

Из-за раннего толчка он приземлился после первого барьера дальше, чем я рассчитывал. До второго барьера осталось расстояние больше, чем на один мах галопа, но меньше, чем на два.

Орлик слегка растерялся. В ноге не помещалось ни одного полного маха, ни двух коротких.

Он сунулся под второй барьер слишком близко, на укороченном последнем темпе. Прыгнул резко, крутясь в воздухе.

Меня выкинуло из седла. Правая нога вышла из стремени, оно качнулось пустым под брюхом лошади.

Я удержался в седле на одном шенкеле и балансе корпуса, но правая нога болталась без опоры.

Орлик приземлился. Я не упал.

Второй барьер связки тоже взят, чисто, без повала, но я остался без правого стремени.

Я не стал ловить стремя на ходу это сбило бы темп и могло вовсе уронить меня. Довел маршрут на одном левом стремени, удерживая равновесие корпусом, как учили на тренировках без стремян.

Седьмое и восьмое препятствие тоже взяли чисто, на балансе.

А теперь и финиш.

Перевел Орлика на шаг. Поймал правое стремя носком сапога, вдел ногу. Прошел круг шагом, давая лошади остыть.

Подъехал к Степану Трофимовичу. Слез.

Конюх молчал. Смотрел на меня, на Орлика, на связку, поставленную шире обычного.

— Связку взял, а стремя потерял, — сказал я.

Степан Трофимович не ответил на это ни «хорошо», ни «плохо».

— Еще раз, — сказал он.

Я развернул Орлика и повел обратно на старт.

Второй прогон. На связке той самой, я зашел иначе.

Не дал Орлику оторваться рано на первом барьере, придержал его на подходе чуть сильнее, шенкелем выслал точно за один темп, не раньше, чтобы он не прыгнул издалека.

Орлик взял первый барьер без раннего отрыва, приземлился ближе, и до второго барьера лег ровный один мах галопа.

Второй барьер связки в итоге взяли чисто. Стремя не потерял.

Я довел маршрут до конца и слез с коня.

Степан Трофимович кивнул один раз.

— Вот теперь по лошади. — Он взял повод у меня из рук. — В первый раз ты шел по своей ноге, не по его. Орлик рано рвет, ты это знаешь, а на связке забыл, пошел как по ровной никитинской схеме. Лошадь тебе и показала как надо. Во второй раз пошел по его ноге. Связка та же, лошадь тоже и стремя на месте.

— Понял.

— Разбери барьеры. Сложи к стене.

Он повел Орлика в денник.

В воскресенье я снова пошел в областную клиническую, на улицу Лермонтова. Третий мой визит за три недели.

Никитин уже сидел. Не валялся на подушке, как в первый раз, а сидел в кресле у окна, в халате, с пледом на коленях.

Выглядел лучше, чем две недели назад. Лицо все еще серое, но глаза живее, и осанка вернулась, спина прямее, плечи не осели.

Пустой правый рукав халата он и тут не подкалывал, рукав лежал поверх пледа. Но смотрел Никитин уже не в окно, отвернувшись, а на дверь, ждал, видимо, посетителя.

— Громов. Садись.

Я сел на стул у кресла. Тетрадь на колени, по привычке.

— Чай мать оставила в термосе. Будешь наливай.

— Не надо.

— Рассказывай что там у тебя.

Я рассказал про субботу в манеже. Про то, что Степан Трофимович вывел Орлика и расставил барьеры по своей схеме, не по той, что я записал со слов Никитина.

Про чужие расстояния, связку шире обычного, оксер ближе к повороту. Про то, как на связке Орлик оторвался рано, по своей привычке, и я потерял стремя, потому что шел по ровной никитинской ноге, а не по орликовой.

Про второй прогон, где я придержал Орлика на подходе, не дал ему рвануть рано, и взял связку чисто, не потеряв стремени.

Никитин молча слушал. Не перебивал, не уточнял. Смотрел на меня внимательно, как смотрел на разборах в тренерской.

Когда я закончил, он помолчал.

Потом сказал:

— Степан правильно сделал. Это я его попросил.

Я посмотрел на Никитина.

— Когда успели?

— На прошлой неделе. Лев Борисович к нему заезжал по моей просьбе, передал что нужно сделать. Я просил поставить тебе чужую схему, а не мою. И лошадь дать с особенностью, не ровную Зефирку, а Орлика с его ранним толчком. Чтоб ты на чужом расстоянии и на другой ноге поработал, не на удобном коне.

Я молчал пару мгновений.

— Значит, вы уже распоряжаетесь из больницы.

Никитин посмотрел в окно. На серый февральский двор, голые деревья, скамейку, на которой за две недели снег то таял, то нарастал снова.

— А ты думал, я тут просто Тютчева читаю?

Помолчал.

— Хотя Тютчева я тоже читаю. — Он кивнул на тумбочку, где лежала тонкая книга с золотым обрезом. — Но не только его. У меня тут много времени думать. Я твою подготовку к Горькому в голове разложил по дням. Что не успеваю проверить сам, передаю через Льва Борисовича. Степан, Воеводин, Харченко, все они получили от меня письма. Каждому по его дисциплине, что с тобой делать в феврале.

— Письма? Вы пишете?

— Левой рукой. Медленно. Но пишу. — Никитин чуть качнул головой. — Лежать и не работать, этого я не умею. Если б умел, может, и не лежал бы тут. Доктор говорит, мне покой нужен. Покой мне будет на пенсии. А пока у нас первенство РСФСР через две недели, и мой ученик едет туда первый раз без меня. Какой уж тут покой.

Он перевел взгляд с окна на меня.

— По бегу как дела?

— Норма. Четыре сорок четыре на полтора, держу как положено.

— Стрельба?

— Винтовка сорок шесть-сорок восемь. Показатели по пистолету растут, но к Горькому на взрослый зачет еще рано, там юниорская винтовка.

— Фехтование? Шпагу начал?

— Начал. Со Львом Борисовичем. Шпага тяжелее рапиры, баланс другой, приоритета атаки нет. Перестраиваюсь.

— Давай адаптируйся быстрее. На РСФСР среди юниоров шпага уже может быть в программе, вовсе не рапира. Узнай у Льва Борисовича точно, какое оружие будет в Горьком.

— Хорошо.

Никитин кивнул.

Я открыл тетрадь на странице февраля. Развернул к Никитину.

Он взял карандаш с тумбочки, левой рукой, уже увереннее, чем две недели назад. Поставил «ВН» в правом нижнем углу страницы. Буквы вышли тверже, чем в прошлый раз, рука восстанавливалась.

Вернул тетрадь.

— Иди. Ты уже тут полчаса. Не волнуй нянечку.

Я встал и убрал тетрадь.

— Виктор Семенович.

— Что тебе?

— В среду приду снова.

— Приходи. К среде узнай про оружие в Горьком. И принеси цифры по пистолету за неделю, хочу посмотреть, как у тебя растут показатели.

Я вышел. В коридоре у окна