Темный Лорд Устал. Книга XI - Тимофей Афаэль

фресок собрали, бурые пятна с мрамора оттёрли чем-то едким. Запах этой химии до сих пор саднил ноздри. Только купол над головой зиял рваной раной в светлеющее небо. Да у стен неподвижными идолами застыли стальные гиганты — чтобы он не вздумал поверить, будто ему всё приснилось.

Его тоже отмыли. Чужие руки стянули мокрый халат, обтёрли тело, обрядили в чистое, расчесали слипшуюся бороду, причем не из жалости. С обмочившимся трясущимся мужиком неприлично вести дела, а дела с ним, благо, вести собирались. Его привели в порядок, как ополаскивают чашу перед тем, как налить в неё гостю.

Эта мысль леденила душу.

Деньги забрали ещё тогда. Северянин вышел на связь сам, продиктовал короткую цифру, и Аль-Рахим трясущимся пальцем перегнал в чужую казну всё нажитое, до последней монеты. Откупился, а облегчения не пришло. Тот, кто заплатил дань, ещё не знает, оставят ли его дышать, и эта пустота под рёбрами грызла злее всякого ножа.

Под утро он сломался и сам выпросил эту встречу. Поймал угрюмого генерала за рукав, унижался, молил об одном — о слове с Лордом. О любом знаке, что его не свернут, как свернули его гвардию. Генерал хмыкнул и ушёл, ничего не пообещав.

Теперь его вели на переговоры и Шейх уже не понимал — спасения он добился или своей же рукой поторопил палача.

Имперский генерал вошёл в помещение, будто был его хозяином. Грузный, краснолицый, с седой щетиной на бритом черепе, он мерил чужой тронный зал шагами так, словно вырос в нём. В руке покачивался плоский планшет.

— Тебе повезло, Лучезарный. — Он растянул губы. В его улыбке не было злости — одно сытое добродушие человека, разглядывающего жука под сапогом. — Ты просил поговорить с Лордом-Протектором. Он согласился уделить тебе минуту. Цени, такой чести и министры годами ждут.

Планшет поднялся к лицу Шейха. Экран ожил.

На Аль-Рахима смотрел темноволосый человек, с бледным породистым лицом, в тёмном костюме без единой золотой нити. Он сидел у распахнутого окна, за которым вставал рассвет, и грел ладони о чашку. Ни карт за спиной, ни знамён, ни свиты. Только живая зелень по стене да утренний свет на листьях. Воронов просто пил кофе на заре.

А потом Шейх поймал его взгляд и забыл, как дышать.

Аль-Рахим знал страшных людей. Видел убийц с выжженной пустотой вместо души, палачей, что улыбались над работой. Он умел читать чужие глаза и оттого до сих пор жил. Но глаза перед ним… не читались. Ни гнева в них не было, ни корысти, ни любопытства — даже того холодка, с каким сильный смакует чужой страх. Только спокойная пустота, и зацепиться в ней торгующемуся уму было не за что.

Так смотрят на букашку, заползшую на страницу, раздумывая, смахнуть её пальцем или не тратить движения.

И этот взгляд через тысячи вёрст, вдавил Шейха в пол вернее, чем все железные истуканы его зала.

— Аль-Рахим. — Голос с экрана был тихий и спокойный, и Шейх вздрогнул. — Ты хотел поговорить. Я слушаю, у тебя минута.

Он отмерил ему минуту, как нищему на паперти.

Аль-Рахим сглотнул и склонил голову ниже, чем кланялся хоть кому-то за все годы на троне. Борода легла на грудь. Гладкие и ладные слова, которые он всю ночь обкатывал на языке, вдруг рассыпались под этим взглядом.

— В-ваше Сиятельство. — Голос сорвался на первом же слове, и Шейх возненавидел себя за это. — Лорд Воронов, п-произошла чудовищная ошибка. Недоразумение, которому нет прощения, и я молю лишь о том, чтобы вы выслушали.

С экрана не донеслось ни звука. Воронов поднёс чашку к губам, отпил и опустил её обратно на блюдце. Тихий фарфоровый щелчок прокатился по залу.

Шейх торопливо продолжил, боясь растратить дарованную минуту на молчание.

— Мои генералы виноваты! Это они дерзнули и нашептали мне, будто Империя слаба, будто ваши угрозы — ветер. Они застили мне глаза своей гордыней, и я, старый глупец, послушал. — Он прижал ладонь к сердцу. — Но боги покарали их за дерзость. Все они мертвы, Лорд. Полегли под ногами ваших железных воинов. Виновные наказаны, а я… я остался, чтобы загладить то, что ещё можно загладить.

Это была наполовину правда. Генералы и впрямь лежали в мраморной крошке. Вот только нашёптывали они с его же ведома, и за бокалом он сам поднимал тост над их шутками о северных собаках. Аль-Рахим торговал чужими костями, как торговал всю жизнь, и молился, чтобы холодный северянин не пожелал копнуть глубже.

Воронов молчал. Он смотрел, и в этом взгляде Шейх не находил ни тени отклика — ни злости на ложь, ни веры в неё. Его слова падали в пустоту, будто в сухой колодец, и даже эха не возвращалось.

Молчание сделалось невыносимым.

— Южный Халифат, — заторопился Шейх, и пот пополз по вискам, — всегда чтил мощь вашей державы. Всегда! То, что случилось, — досадный камень на дороге великой дружбы. Позвольте мне убрать этот камень. Позвольте доказать, что я умею быть благодарным другом, а не…

— Ты повторяешься.

Голос с экрана не стал ни громче, ни злее. Воронов произнёс это так же, как сказал бы про остывший кофе.

— Дружба, благодарность, недоразумение. — Он чуть склонил голову, разглядывая Шейха. — Пустые слова, Аль-Рахим. Ты сыплешь ими, чтобы заполнить тишину, потому что тишина тебя пугает. — Короткая пауза. — Меня она не пугает. Перестань тратить мою минуту на это словоблюдие и говори то, ради чего вымаливал встречу. Что ты можешь мне дать?

Аль-Рахим вскинул голову. Сердце колотилось где-то у горла.

Он понял. Этот человек не желал ни покаяний, ни лести, ни клятв в вечной дружбе. Ему было плевать на чувства Шейха. Перед ним сидел не оскорблённый владыка, ждущий, когда его умаслят, а счетовод, который раскрыл гроссбух и ждёт цифру в графе «приход».

И Шейх, всю жизнь проторговавший на восточных базарах человеческими судьбами, наконец заговорил на единственном языке, который этот человек слышал.

— Золото, — выдохнул он. — Я могу дать вам золото, Лорд. Очень много золота.

Но даже это никак не затронуло человека перед ним. Эти темные глаза были непробиваемы, однако Аль-Рахим всю жизнь читал людей и он смог заметить какую-то ниточку легкого интереса, а потому в нем тут же проснулась слабая искра надежды. Он почувствовал, что нашел верный путь!

— Деньги, что ушли ночью, — поспешил он, — это лишь начало. Я перевёл вам