Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов

Ждать пришлось недолго. Из кухни вышел Фёдор Ильич и направился прямо к нам, держа обеими руками бутылку и прижимая её к животу, как прижимают спящего ребёнка. Тёмное стекло литра на полтора, сверху сургучная печать, никакой бирки.

— Вы уж извините, господин, что вина не подал, — сказал он и поставил бутылку передо мной. — К такой еде больше водочка подходит. Причём не наша, а столичная, двойной перегонки. Пятнадцать лет её держу. Подарили, когда со службы ушёл, и всё ждал повода открыть. Пить мне тут не с кем, а чужим наливать жалко — вот и стоит. Уже и не выпивка, а имущество какое-то. Почту за честь, если вы её сегодня со мной попробуете.

Можно было бы, конечно, и отказаться — завтра всё-таки важный день. Но чем-то мне этот мужик понравился. Правильный какой-то, верный. Так что я решил: ничего страшного не случится, если мы выпьем по одной рюмочке.

И решение это вышло, надо сказать, весьма опрометчивым.

Утро началось с того, что кто-то вбил мне в затылок гвоздь. Гвоздя, как выяснилось секундой позже, не было — был лишь свет из незакрытых ставен и мой собственный череп, в котором при каждом ударе сердца что-то отзывалось глухим низким звоном, как в пустой бочке, по которой стукнули сапогом.

Открывать глаза было ошибкой, но я всё равно это сделал. Беспечный дурак…

Первое, что я понял — это то, что нахожусь в своей комнате. Уже неплохо. Значит, до кровати меня всё-таки донесли, а не оставили там, где отказали ноги.

Дальше картина пошла сложнее.

Справа от меня по подушке разметались золотистые волосы. Мира спала на животе, вытянувшись во всю длину кровати, одеяло сползло у неё к пояснице, и от поясницы до плеч была видна голая спина в рыжих пятнах. Хвост лежал у меня поперёк колен и мерно подрагивал кончиком — даже во сне эта девочка не могла окончательно перестать что-нибудь делать.

Одежды на ней, само собой, не было.

Слева, лицом ко мне, спала Вика. Одеяло держалось на ней исключительно на честном слове. Одну руку она закинула мне на грудь, вторую подложила под щёку, и на лице у неё застыло абсолютное умиротворение.

Сам я лежал между ними полностью одетым. Рубаха, штаны, пояс с ножнами и… один сапог. Второй обнаружился на столе, рядом с пустой бутылкой, и в этой композиции меня тревожил именно сапог: бутылка на столе — вещь понятная и честно заслуженная, а сапог туда надо было ещё донести, снять и поставить, и всё это с каким-то замыслом, который я теперь никогда не узнаю.

В свои пятьдесят четыре я уже хорошо понимал, что мужчина, уснувший одетым и в одном сапоге между двумя раздетыми женщинами, минувшей ночью занимался чем угодно, но только не тем, о чём подумает всякий, кому эту сцену перескажут.

Я закрыл глаза и попробовал вспомнить хоть что-нибудь.

Память выдала мне ровно два кадра. Первый: Фёдор Ильич стоит на лавке и что-то говорит про честь мундира. Второй: Сизый объясняет, что в его роду все умели летать, и просит расступиться. Между этими кадрами помещалось часов пять, и о том, чем они были заполнены, память сообщать отказывалась наотрез.

Сам Сизый лежал тут же, на полу у окна, на спине, широко раскинув крылья и обнимая обеими руками подушку. С подушки свисала вышитая наволочка не из этой комнаты. Осталось только понять, чью это постель он по дороге раскулачил.

«Господин Морн…»

Я повернул голову, о чём немедленно пожалел, и увидел на тумбочке у кровати Себастьяна. Кот сидел ровно, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня сверху вниз с высоты своих сорока сантиметров и долгого жизненного опыта.

«Я, признаться, всякое повидал на своём веку,» — сказал он, покачав головой, — «но то, что вы сделали с этим городом за одну ночь, пожалуй, выше моего понимания».

Рядом с ним, на той же тумбочке, стояла кружка с рассолом. Кто-то поставил её так, чтобы мне не пришлось вставать, и накрыл сверху блюдцем, чтобы не выдохлась. За всё утро это была единственная вещь, которая прямо говорила: в этом доме меня всё-таки любят и уважают.

Я приподнялся на локте, стараясь не потревожить девушек, взял кружку и выпил всё до дна. Стало полегче и даже захотелось немного жить.

— Рассказывай.

Глава 13

Не поднимай сапог

Надо признать, что паузу мой фамильяр держал мастерски. Он так выразительно молчал, что даже мэтр этого театрального приёма, Станиславский, наверняка бы прослезился и лично бы высказал ему своё уважение.

Я же тем временем пытался разобраться с внутренними ощущениями.

За левым ухом кто-то очень неторопливо, с оттяжечкой так, забивал гвоздь прямо мне в череп. Удар, пауза, ещё удар. Больше всего на свете мне хотелось добраться до этого садюги и объяснить ему, что он неправ, вот только садюгой был вчерашний Артём, который явно перебрал с алкоголем. А с ним уже не поговоришь: он своё отгулял и растворился где-то к утру, оставив мне расплачиваться за его безрассудность. Так что оставалось только терпеть.

Зато выпитый рассол начинал потихоньку действовать, и местами мне даже стало немного легче. Правда, помогал он примерно как газетка в ливень: вроде и голову прикрыл, а всё равно промок до нитки.

Во рту стоял сушняк. Правый бок побаливал, но обо что я вчера так приложился, вспомнить не удалось. Шея так вовсе отказывалась поворачиваться.

Зато руки и ноги были целы. Для сегодняшнего утра — отличные новости.

«С чего прикажете начать, господин Морн? С ваших трогательных тостов? С борьбы на руках? Или сразу с письма вашему достопочтенному отцу?»

Твою же мать. Артёмка, ну ты совсем дурной? Нашёл время писать отцу письма. Нельзя было до утра подождать, что ли? Хотя нет, ночью мне это наверняка казалось отличной идеей. Мне ночью, судя по всему, вообще многое казалось отличной идеей.

— Давай с самого начала.

«Как скажете, господин Морн», — Себастьян выдержал паузу ровно такой длины, чтобы я успел напрячься. — «Или мне теперь называть вас будущим правителем всех земель, видимых и невидимых? Вчера вы предпочитали именно этот титул».

В ушах стоял звон, и от такой новости он сделался только настойчивее. Я зажмурился и шумно выдохнул.

— И где же это я вчера так начудил? Ладно, не отвечай. Давай по порядку, потому