Гладиатор - Весёлый Волшебник

Зов рога прозвучал снова.

Из боковых проходов на трибуны поднялись рабы в одинаковых серых туниках, по двое на каждый клин, с корзинами на плечах. Передние ряды встали им навстречу, за передними — все остальные.

Рабы шли вдоль рядов и кидали в толпу ломти хлеба и куски варёного мяса — через головы, в самую гущу толпы. За каждым куском одновременно взлетал десяток рук. Мальчонка перед нами поймал хлеб в прыжке, двумя руками, и нырнул с добычей под скамью. Старику через два ряда от меня локтем разбили губу; он утёрся, вытащил свой хлеб из-под ног, сел и жевал его, глядя вниз, на песок. Осы взлетели с колбасок и направились вслед за мясом.

Глашатай вышел на арену и снова прокричал: на этот раз всего пару фраз. Из чёрного проёма — из того, куда утаскивали крюками трупы, — вывели четверых мужчин. Без шлемов, без щитов, в одних серых туниках. Служитель вложил одному из мужчин меч в руку и отступил. Толпа подалась вперёд и загудела — сыто, по-хозяйски.

Я повернул голову к нашим. Ветераны смотрели вниз спокойно и будто бы равнодушно. Дакс сидел, упёршись локтями в колени — словно о чём-то задумался.

Внизу прозвучал крик, предсмертный. Толпа ахнула и загудела. Я повернулся лицом к арене — один из мужчин уже лежал, уткнувшись лицом в песок. К нему подошли двое в крючконосых масках. Первый присел и прижал к голой ноге лежащего железный прут. Конец прута чуть светился.

Мне показалось: я услышал, как под раскалённым прутом зашипела кожа. Лежавший на песке человек не шевельнулся. К мужчине с мечом подошёл служитель. Убийца отдал ему меч. Служитель обтёр клинок о серую тунику лежавшего на песке и понёс меч дальше — к тем двоим, которые ждали посреди круга.

Трибуны разобрались в происходящем раньше меня. На нашем клине завопили и затыкали пальцами вниз.

Служитель снова протянул меч — теперь уже другому.

Я сжал кулаки, на этот раз не отвернулся. Под мокрой туникой, вдоль позвоночника, пробежал холодок. Я поймал себя на том, что дышу через рот, и сжал губы. Спину выпрямил. Смотрел вниз, на арену. Туда, где люди убивали друг друга. Происходящее казалось дикостью и бредом.

Казнь?

Внизу заработали крюки. К чёрному проёму на песке легли тёмные полосы, одна возле другой. Следом выбегали мальчишки и сыпали на них свежий песок. Сидевший двумя рядами ниже меня мужчина окликнул разносчика и купил колбаску на палочке.

У меня в голе будто бы застрял ком — я сглотнул.

Песок ещё ровняли, а из бокового прохода уже появились двое: толстый здоровяк с плетью в руке и тощий мужичок с кривой палкой. Железа на них не было. Толстый погнался за тощим по кругу и захлестал его плетью по заду. Тощий взвизгивал, подпрыгивал и удирал, высоко вскидывая колени. У самого барьера тощий споткнулся и зарылся носом в песок.

Арена грохнула хохотом.

Хохотал и наш ряд: Нумид похлопал себя ладонью по колену и вытер с глаз слёзы. Оскалился даже охранник в проходе.

Дакс не рассмеялся.

Мне тоже было не до смеха.

Но я сообразил, что происходит. У нас в перерывах между хоккейными таймами, пока машина ровняла лёд, выпускали ростовых кукол — веселить трибуны. Тут до похожего номера додумались на две тысячи лет раньше. Толстый с тощим кувыркались как раз там, где недавно прошлись крюки: по только что разглаженному песку.

Ухнул рог.

Клоуны убрались с арены, и по рядам пошла сытая, ленивая возня: зрители перекликались, дожёвывали купленную и принесённую с собой еду, пересаживались с места на место. Над ободом амфитеатра пролетела стая скворцов — птицы растянулась чёрной сетью, которая вдруг сжалась в ком и умчалась на юг, к морю. По песку пробежала рябь её тени.

Рог ударил в полную силу, дудки подхватили.

Глашатай выбросил руку вверх и выкрикнул имена.

Арена взорвалась.

В рёве колотилось одно слово — резкое и будто бы каркающее. Звук я узнал: так окликали Ворона у нас во дворе. Целый клин зрителей слева от трибунала встретил это имя шипением, дружным, в сотни глоток; двое в хороших туниках бросили передние места и полезли к выходу, наступая соседям на колени.

Глашатай прокричал второе имя. Трибуны отбили его ладонями — хлоп-хлоп, все разом, и ещё раз: хлоп-хлоп. Само слово утонуло в этом громе. Второго бойца здесь тоже знали.

Появился судья.

Из широкого проёма вслед за ним вышли бойцы.

Ворона я узнал по сике в левой руке — он покачивал ею у бедра. Второго бойца я рассматривал внимательно. Гребень с высоким пером. Круглый щит — маленький, размером со сковороду. Голые грудь и живот. Две поножи чуть выше колен. И копьё — на голову выше своего носителя.

С трибунала на песок сошёл человек в тоге. Бойцы подняли к нему оружие. Человек провёл большим пальцем по кромке сики, по жалу копья. На этом движении примолкли все двадцать тысяч зрителей. Человек кивнул.

Рёв поднялся такой, что заложило уши.

Я приставил к бровям ладонь козырьком: солнце било теперь со стороны навеса. Копейщик внизу перехватил древко, попробовал песок ступнёй. Перо на гребне его шлема шевельнулось на ветру.

Я прикинул. Копьё длиннее сики шага на два: столько Ворону идти под прицелом его острия. Щит у копейщика маленький — получалось, что стратегия боя у копейщика держалась именно на этом выставленном вперёд острие. Шея, правая рука выше наруча и ноги под коленом — всё это не прикрыто доспехами. Мой палец сам прошёлся по колену: там точка для входа после выпада, пока остриё идёт назад. Я накрыл это место ладонью. Ладонь была мокрая; я вытер её о тунику.

Судья отступил и махнул палкой.

Дудки сорвались в частый перебор звуков.

Ворон пошёл на копьё. Боком, короткими шагами, нарезая круг влево от себя.

Копейщик поворачивался за ним, переставлял ноги. Острие копья смотрело Ворону в грудь.

Над песком задрожало марево. Трибуны отбивали ритм ладонями; ритм ломался всякий раз, как только Ворон замирал.

Раз: Ворон хлестнул сикой по древку, сбоку. Копьё вздрогнуло.

Два: сика коснулась пальцев на древке. Копейщик отдёрнул руку и перехватил его выше.

Три: удар сики сверху, через круглый щит — по плечу над наручем. Копейщик мотнул рукой; по локтю поползла тёмная полоса.

Трибуны взвыли.

Копейщик ударил. Выпад от плеча, длинный, всем корпусом — я вскочил. Сосед слева дёрнул меня за подол и усадил назад, на камень.

Четыре: Ворон шагнул на копьё —