Гладиатор - Весёлый Волшебник

Катурикс всё тянул вверх руку с оттопыренным пальцем.

Двое служек подхватили его под мышки и поволокли к широкому проёму — развернули лицом к трибунам. Правая нога Катурикса тащилась за ними по песку. У самого проёма служки перехватили раненного под локти.

За ногой по песку тянулась тёмная полоса — шириной в ступню.

Выбежали мальчишки с корзинами, засыпали полосу свежим песком, прошлись по нему граблями. Свежий песок выглядел светлее старого — казался заплатой. Я досчитал до тридцати — круг внизу стал целым, жёлтым, нетронутым.

Мурмиллону вынесли пальмовую ветвь. Похлопали ему только с двух клиньев — неуверенно, вразнобой; хлопки закончились раньше, чем мальчишка добежал обратно.

По ярусам вновь замелькали корзины разносчиков. Служители пронесли вдоль барьера охапку факелов — на вечер. Голуби взлетели с карниза и умчались за обод амфитеатра. Глашатай внизу уже готовил новое объявление.

Просвет у барьера, где с утра стоял Требоний, так и остался пустым. Нумид поднялся, одёрнул тунику и развернулся лицом к выходу. Дакс сидел и смотрел на свои руки: на ладони (будто видел на них то, чего не замечали другие).

Стоявший внизу Бранд смотрел он на мурмиллона. Тот стянул шлем, сунул его под мышку и вытер клинок о тряпичную обмотку на своей голени. Оружейник у проёма принял его щит и провёл ладонью по нижней кромке. Служитель тронул мурмиллона за плечо; тот кивнул и пошёл к проёму, устало.

Я довёл его глазами до самой темноты.

В проходах под нами зажигали факелы — потянуло горелым маслом. Ветер дотянулся до огня факелов — пламя легло набок. Тень от обода дошла до середины круга арены. Через проход от меня опять уснул мужик в бурой тунике. Камень скамьи под ладонью совсем остыл.

Глава 17

Охранник махнул нашему ряду: подъём. Внизу глашатай уже объявлял новую пару, последнюю. Мы пошли к проходу друг за другом. На нагретый нашими телами камень сидений тут же полезли сверху — зрители, прежде стоявшие у нас за спинами.

В туннеле под трибунами теперь горели факелы, и наши тени вереницей двинулись по стене. Под ногами захрустела шелуха. Улицы после пребывания в чаше амфитеатра показались мне тихими и будто бы вымершими.

Площадь перед амфитеатром была покрыта мусором: корки, кости, раздавленный виноград, сандалий без пары. Под трибунами заливали водой жаровни, и над ними вставал пар. Торговцы складывали лотки.

Двое подметальщиков сгоняли мусор к стене мётлами из прутьев. Камень мостовой отдавал ступням дневной жар, а воздух уже стоял холодный, вечерний. Из проулка потянуло конским потом: там находились чужие повозки.

Наша повозка ждала за углом; мулы стояли, опустив головы. Оружейник сдвинул щиты к бортам, освободил середину. Двое служителей принесли Катурикса и уложили его прямо на доски.

Накрыли его той самой рогожей, которой утром накрывали скутум. Его шлем охранник принёс отдельно, продев ремень в кулак. Ближний мул дёрнул ухом. Возница оглянулся на груз и подобрал вожжи.

Повозка тронулась. Рядом с ней пошёл Дакс. Один, у заднего борта. Колесо подпрыгнуло на камне, громыхнуло по доскам. Дакс положил ладонь на борт. Шёл он, склонив голову, не глядя на раненого.

Спикул шагал, как и утром: неспешно, вразвалку. Жевал хлеб. На левом предплечье появился синяк — там, где кривой клинок прошёлся по наручу. Спикул разминал это место большим пальцем.

Пальмовая ветка торчала у него из-за пояса и моталась при каждом шаге; один лист уже обломился. Спикул повернулся к охраннику и задал вопрос. Я поймал знакомое слово: puls. Каша. Охранник пожал плечами.

Ворон шёл впереди всех, в одиночестве. Пальмовую ветвь он нёс на весу, перехватив за середину. Пояс ему оттягивал туго набитый кошель. На прохожих он не смотрел — те шарахались от него к краям дороги.

Город готовился к ночи. Лавочники ставили в пазы деревянные ставни и стучали по ним ладонью. Пекарня у перекрёстка стояла уже без света, из неё пахло остывшей золой. Из верхних окон пахло чечевицей и луком.

Пробежали двое мальчишек с пустой корзиной. У перекрёстка раб с фонарём дожидался хозяина — огонь в окошке фонаря дрожал от ветра. На нашу колонну смотрели из дверей — провожали глазами повозку.

Стоявший на пороге дома мальчишка показал на Ворона пальцем; мать сгребла его в охапку и утянула внутрь.

Рудольф пристроился ко мне ещё около амфитеатра. Поначалу шагал, молча — будто размышлял.

Теперь заговорил вполголоса, глядя перед собой:

— Наших сегодня никого не убили. Заметил, Арн? Наследник считать умеет. Он заплатил за зрелище, не за трупы.

Мы прошли лавку горшечника; хозяин загонял внутрь мальчишку-подручного. Из-за забора тявкнул пёс.

Рудольф сказал:

— Спикул сделал свою работу. Только его никто не запомнит. Народу он не понравился — получил только ветку.

Впереди, над головами ветеранов, покачивалась пальма Ворона.

— Ворон бой сегодня не просто выиграл. Он его ещё и продал. Оттого и получил подношение.

Рудольф потёр ноготь указательного пальца.

Махнул рукой и сказал:

— Шипели на него зря. Просто… ставили на местного. Здешний боец свой, капуанский. Не из варваров. Я стоял у столов. Слышал.

Повозка впереди переехала водосток, и железо под рогожей звякнуло. Катурикс застонал. Дакс перехватил ладонь ближе к задней части борта.

Рудольф взглянул на повозку.

— Рыжему не повезло, — сказал он. — Некрасивый бой. Двух больших щитов не хочет никто. Обычно половина трибун болеет бойца с малым щитом, а половина за того, что с большим. А там вышли два одинаковых. Не бой, а возня. Такое никто не любит. Никакого интереса. Скукота.

Рудольф сплюнул под ноги.

— Я говорил: зачем рыжего взяли? Хотя… наши не виноваты. Это устроители просчитались. Не тех бойцов купили. Вот и поставили в конце щитовиков. Две пары подряд. Позор. Хотели, чтоб все уснули от скуки.

Рудольф покачал головой, повторил:

— Скукота.

Улица пошла под уклон: мы шли к городским воротам.

Под аркой водовода наши шаги отдавались эхом. Мулы упёрлись, возница натянул вожжи. Повозка покатилась медленнее, вперевалку с камня на камень. Катурикс заскрежетал зубами.

Рудольф качнул головой.

— За убитого бойца наследник заплатил бы школе полную цену, — сказал он. — Мёртвый рыжий принёс бы Требонию деньги.

Рудольф прошёл несколько шагов молча.

Затем добавил:

— Живой рыжий не стоит ничего. За смех не платят.

Впереди возница причмокнул мулам.

У ворот перекликалась стража. Нас пропускали по одному, пересчитывали по головам, и колонна стянулась в нитку.

Факел в руке стражника зашипел. Стражник тыкал в нас