Гладиатор - Весёлый Волшебник

Спикул довернул щит… и снова замер. Будто стена.

Толпа выдохнула и осела обратно, на свои места.

Я взглянул теперь не на клинки — на ноги бойцов.

Фракиец носился, скакал, менял стойку; топтал песок часто и суетливо.

Спикул за бой сделал едва ли пять шагов. Он не рубил в ответ, не лез вперёд — стоял стеной и ждал, пока его соперник устанет.

Пот проступил на туниках бойцов тёмными пятнами. Солнце раскалило песок. Над ареной повисла мелкая жёлтая пыль.

Я считал удары фракийца. Двадцать. Тридцать.

Один из судей шагнул между бойцами и вскинул палку.

Гладиаторы замерли, опустили клинки. На ринге был бы гонг — тут обошлись взмахом палки.

Фракиец упёр руки в колени, грудь его ходила ходуном, с подбородка капало на песок. Спикул стоял спокойно, дышал ровно, будто пока и не дрался. Толпа загудела недовольно — палка взлетела снова и рубанула воздух: продолжайте.

Фракиец пошёл вперёд, но уже не так резво. Скачки стали короче, круглый щит пополз вниз. Удары посыпались чаще, но будто бы стали слабее.

Я считал их — будто бы по привычке.

На сорок первом ударе его рука у него пошла совсем низко.

Сидевший рядом со мной Нумид хмыкнул.

С верхних рядов зазвучал свист. Поначалу нестройный, потом он стал гулом. Дудки внизу застрекотали быстрее, будто и они поторапливали бойцов.

Спикул стоял. Он выждал удар, и ещё, а потом качнулся вперёд.

Фракиец купился: дёрнулся, открылся.

Спикул шагнул к противнику, толкнул его щитом.

Фракиец качнулся. Короткий меч мелькнул в воздухе, чиркнул по руке, что держала кривой клинок. Кривой клинок упал на песок.

«Habet!» — грохнуло сверху. Это слово зазвучало разом из тысячи глоток. Рёв будто ударил мне в затылок.

Ещё толчок щитом — фракиец сел на песок. Острие уже стояло у его горла. Но не окрасилось кровью: Спикул придержал руку.

Всё замерло, дудки смолкли.

Шлем у фракийца сбился набок; боец стащил его сам — открыло лицо: молодое, мокрое от пота, с прилипшей ко лбу косицей. Фракиец поднял руку. Один палец оттопырил кверху.

Пощады.

Спикул стоял над ним. Меча от горла противника не убрал. Ждал. Ждал не только он — ждали мы все. Ждали и смотрели вниз: на застывшую у барьера тень.

Секунда. Ещё одна. Тишина. Двадцать тысяч человек молчали и ждали движения одной руки.

Побеждённый не отводил глаз от прятавшегося в тени под навесом человека. Именно от того сейчас зависело, встанет ли фракиец с песка или же ляжет на песок и украсит арену своей кровью.

Толпа заработала руками и глотками. Пальцы пошли вверх, вниз, вбок — тысячи пальцев тыкали в стороны одновременно. Из общего рёва вырывались короткие и злые слова; я не разбирал их, но и без перевода читал в них слово «кровь».

В книжках, которые я читал, всё было чётко: палец показал вниз — смерть, палец направили вверх — жизнь. Здесь и сейчас пальцы указывали, в разные направления.

Тень с венком повела рукой — решилось.

Спикул убрал меч от горла фракийца и отступил. Помиловали.

Толпа засвистела. Те самые тысячи глоток, что секунду назад ревели «Habet!», теперь свистели зло и обиженно. Им не дали крови: показали и отняли. Так на привычных для меня стадионах свистели судьям, отменившим гол.

Спикул на свист не среагировал — повернулся к трибунам спиной. Неспешно пошёл к тому проёму, откуда вышел. Проём проглотил его. Живого. Спикул ушёл некрасиво, без поклонов. Но на своих ногах — победителем.

Побеждённого бойца подняли с песка. Повели к широкому проёму, не к чёрному. Он шёл сам, но голову держал опущенной.

Бранд внизу кивнул и повернулся к проёму, куда ушёл Спикул. Нумид дожевал, сплюнул шелуху. «Satis», — сказал он в пустоту и тоже кивнул. Ветераны были довольны — толпа нет.

Я смахнул со лба пот. Посмотрел на Дакса. Тот не отрывал глаз от того места у прохода, где скрылся побеждённый фракиец.

Толпа вокруг нас ещё гудела, недовольная, обманутая. Внизу мальчишки ровняли песок.

Снова затрубили дудки. Толпа, обиженная и голодная, подалась вперёд: ей задолжали смерть, и она ждала следующего боя.

Глава 16

Из широкого проёма показался оружейник — он поднял на плечо щит Спикула и унёс его вдоль стены прочь. Толпа проводила щит низким обиженным гулом: новая пара гладиаторов на бой не вышла — толпе второй раз за короткий промежуток времени недодали. По рядам пошли разговоры. Люди спорили и тыкали пальцами вниз, в круг из песка.

Я поёрзал и встал со скамьи. Утром этот камень остудил бы ладони — к полудню он обжигал даже через тунику. Октябрь здесь работал в две смены: ночью по-нашему, по северному, — днём по-здешнему. Туника у меня на спине уже взмокла.

Понизу пошли разносчики с корзинами. Над корзиной с колбасками вились осы — осенние, сытые и ленивые. От жаровен под трибунами несло горелым жиром. Сосед справа сторговал горсть жареного гороха и захрустел.

Протрубил рог.

Гул на трибунах стих.

На песок вышел глашатай, набрал в грудь воздух и закричал: нараспев, с раскатами, куда более длинными фразами, чем те, которыми он объявлял о начале боя. Слова из него лились почти непрерывно. Из всего этого словесного потока я выуживал только числа: tria… снова tria… bini… Числам Рудольф обучил меня в первую очередь. После каждого числа глашатай замолкал, и трибуны отзывались гулом. С трибунала тянуло сладким дымком: там дымились жаровенки.

Глашатай сделал паузу. Все лица на воронке арены повернулись в одну сторону: двадцать тысяч человек (я сам не понимал, почему у меня в голове вертелась именно такая цифра) повернулись к навесу над трибуналом. Я сделал это вместе со всеми. Рядом с устроителем игр стояло кресло с высокой спинкой: лучшее место на арене. На сиденье лежала подушка. На подушке — восковое лицо: жёлтое, с закрытыми глазами, в свежем зелёном венке. Глашатай прокричал последнюю фразу и вскинул обе руки.

Двадцать тысяч человек закричали, будто бы обращаясь к креслу. Кричали стоя, тянули к креслу пальцы — к пустому креслу, к лежавшему на подушке куску воска. Здравица? Она дважды обошла воронку арены и стихла. Сосед справа кричал вместе со всеми; горох сыпался у него из горсти. У нас на поминках ставили на стол фотографию в чёрной рамке. Здесь — принесли маску, сделанную с лица покойного при помощи воска. И целый город кричал, глядя в её закрытые глаза.

Ряды зрителей опустились на каменные