Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Не все дождались, — сказал Коваль тихо, и Северцев, поглядев на него, понял, что за этими словами стоит счёт, который этот человек будет нести в себе до конца своих дней, так же как сам Северцев нёс в себе счёт своих потерь за весь этот долгий, страшный путь от старой границы до этого разрушенного берега.

Они не стали продолжать разговор о цене: оба понимали, что для такого разговора ещё будет время, а сейчас было дело. И Коваль, оправившись, коротко доложил обстановку: где ещё держится немец, где расставлены его последние узлы сопротивления, какие дома заминированы, какие улицы простреливаются насквозь. Северцев слушал, сверяя с картой, и удивлялся про себя точности этих сведений, что могли быть добыты только долгим, кропотливым наблюдением людей, знавших свой город лучше всякой немецкой оккупационной администрации.

Последние дни боёв за город были, пожалуй, самыми тяжёлыми за весь этот долгий путь. Немец, зажатый с двух сторон, дрался с отчаянием людей, которым уже нечего терять, и Северцев, ведя свой поредевший дивизион от квартала к кварталу вместе с уцелевшими группами варшавского подполья, что теперь дрались бок о бок с регулярными частями, не раз ловил себя на мысли, что не помнит за всю войну боёв тяжелее этих. Но с каждым отбитым кварталом, с каждым сожжённым немецким узлом сопротивления город становился всё более их, всё менее вражеским, и это чувство, медленное, выстраданное, стоило любой усталости.

На четвёртый день после переправы пал последний крупный узел немецкой обороны в центре города, и к вечеру того же дня Северцев, стоя на разбитой снарядами площади среди развалин, каких он навидался уже немало за эту войну, но ни разу ещё в таком масштабе, впервые за все эти долгие дни городских боёв позволил себе остановиться и просто стоять, ничего не делая, слушая, как затихает вдалеке последняя, уже не такая частая стрельба.

— Взяли, — сказал Кузьменко, подошедший и вставший рядом. — Взяли город, товарищ капитан.

— Взяли, — сказал Северцев. — Дорого взяли, старшина. Дороже всего, что было до этого.

Он поглядел на площадь, на разбитые дома вокруг, на редких уже, но появляющихся из подвалов и укрытий жителей, что выходили посмотреть на то, чем кончилась эта долгая, страшная осада их города. И представил: где-то там, далеко на востоке, в Москве, наверное, уже читают донесение о взятии Варшавы, и что для тех, кто это донесение прочтёт, город этот останется строчкой в сводке, названием на карте. А для него, Северцева, и для всех, кто прошёл этот путь вместе с ним, и для тех, кто держал этот город изнутри все эти недели, он навсегда останется чем-то другим, тем, что не умещается ни в какую сводку.

— Что дальше, товарищ капитан? — спросил Кузьменко.

— Дальше на запад, — сказал Северцев. — Немец от нас теперь никуда не денется, старшина, но и мы от него никуда не денемся, покуда не дойдём до конца. А конец этот, чувствую, ещё не близко.

Он в последний раз оглядел разбитую площадь, освобождённую ценой, которую ещё предстояло по-настоящему осознать, и отдал команду дивизиону готовиться к дальнейшему маршу, потому что война, взявшая этот город такой дорогой ценой, продолжалась дальше, к границам, что лежали ещё западнее, к тому, ради чего, в конечном счёте, и был затеян весь этот долгий, кровавый путь от старой границы через всю Польшу.

Глава 26

Перелом

Донесение, что легло на стол генерал-полковника Дитля тем утром, было настолько нелепым по существу, что он в первую минуту решил, будто штаб перепутал сводки. Но полковник Хёфер, доложивший его лично, стоял с таким лицом, что нелепость эта на глазах превращалась в нечто куда более страшное, чем обычная штабная путаница.

— Повторите, — сказал Дитль.

— Части заокеанского корпуса, что стоял в резерве у нас за спиной во Франции, — сказал Хёфер медленно, будто и сам ещё не до конца верил собственным словам, — этой ночью выдвинулись к позициям нашего гарнизона на западном берегу и потребовали сдать оружие и очистить укрепления. Без объявления войны, без ультиматума, без единого предупреждающего слова. Просто пришли и потребовали.

— Потребовали сдать оружие, — повторил Дитль, и в голосе его была та особая, ледяная пустота, с какой опытный солдат встречает известие, разом переворачивающее всё, во что он верил последние месяцы. — Наш союзник, тот самый, что должен был помогать нам против русских, требует, чтобы наши войска сдали ему оружие.

— Так точно, господин генерал-полковник. Гарнизон, разумеется, отказался, и завязалась перестрелка. Пока перестрелка, не полноценный бой, но с обеих сторон уже есть потери.

Дитль подошёл к карте, к той самой, где он неделями отмечал линии обороны против русских, и впервые за много месяцев ощутил то, чего не позволял себе испытывать даже в самые тяжёлые дни отступления от Вислы: растерянность, настоящую, не показную растерянность человека, у которого из-под ног внезапно ушла почва, которую он полагал твёрдой.

Донесения продолжали поступать весь день, одно тревожнее другого. К полудню выяснилось, что перестрелка на западном берегу — не единственный очаг: тот же корпус занял без боя два аэродрома, до того считавшихся немецкими тыловыми объектами, и там же интернировал персонал, объявив его временно задержанным до выяснения обстоятельств. К вечеру пришла весть с третьего участка: заокеанские части выдвинулись к крупному топливному складу, снабжавшему всю группировку на этом направлении, и потребовали передать его под совместный контроль. Немецкий комендант отказался, и заокеанцы начали окружение склада, будто готовясь брать его силой.

— Это уже не отдельные инциденты, господин генерал-полковник, — сказал Хёфер, разложив на столе донесения одно за другим. — Это спланированная операция. Аэродромы, склады, узлы связи — они бьют по тому, без чего мы не можем воевать, не трогая пока живую силу впрямую. Хотят обескровить нас, не вступая в открытое сражение, если получится обойтись без него.

— Получится, — сказал Дитль мрачно. — Мы для открытого сражения с ними сейчас не годимся, у нас на два фронта сил нет и не будет. Придётся отдавать то, что просят, лишь бы не ввязываться в драку сразу с двумя.

— Когда я докладывал вам о своих опасениях насчёт этого корпуса, — сказал Хёфер осторожно, — вы сказали, что союзника не