Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Немец откатывался эти последние недели уже не так, как откатывался у Вислы: не яростным сопротивлением на каждом рубеже, а тем измотанным, надрывающимся отступлением армии, что дерётся уже не за победу, а за то, чтобы утащить домой хоть что-то. И Северцев, наблюдая эту перемену, понимал её причину не хуже, чем понимал её штаб фронта: немец делил силы на два огня, восточный и западный, и с каждой неделей ему оставалось всё меньше для того из двух фронтов, что он полагал менее срочным. Пленные, каких брали теперь, тоже об этом говорили: вразнобой, обрывками, кто со страхом, кто со злостью, но все сходились в одном: что там, на западе, у них, оказывается, не просто неспокойный тыл, а самая настоящая война разгорается, и с каждой неделей, судя по слухам, всё шире.

— Вот она, товарищ капитан, — сказал Кузьменко, когда дивизион остановился на невысоком пригорке, откуда открывался вид на пограничный столб, до которого оставалось меньше версты. — Вот она, немецкая земля. Дошли.

Северцев молчал, глядя на этот столб, на скромную полосатую тумбу, что разделяла две страны, две судьбы, два года его собственной жизни. А за спиной у него, за этой невысокой возвышенностью, лежала вся та Польша, которую они прошли от старой своей границы до этой новой, чужой, немецкой. И в этом молчании было больше, чем в любых словах, потому что слова были бы малы для того, что он чувствовал.

— Дошли, — сказал он наконец. — Только, старшина, не радуйся раньше срока. За этим столбом другая работа начнётся, не легче нашей.

— Знаю, — сказал Кузьменко. — Да только дай хоть минуту порадоваться тому, что позади осталось. Заслужили, чай.

Северцев не ответил, но и не возразил, потому что и сам, помимо воли, позволил себе на эту минуту то самое чувство, в котором не признавался себе все последние недели тяжёлой, изматывающей работы: не радость даже, а глубокое, спокойное удовлетворение человека, довёдшего трудное дело до зримого, осязаемого рубежа.

К вечеру, когда дивизион разбивал лагерь на ночь в перелеске неподалёку от границы, к штабной палатке Северцева подошёл человек, которого он не сразу узнал в сгущающихся сумерках: невысокий, сухощавый, в своей же старой куртке, только теперь поверх неё был накинут выданный интендантами армейский ватник не по росту, с тем особым, узнаваемым по всей Польше выражением лица, какое бывает у людей, переживших слишком многое за слишком короткий срок.

— Капитан Северцев? — спросил человек по-русски, с сильным, но понятным акцентом. — Не узнаёте? Мы виделись однажды, весной, у моста, что мои люди взяли для вашего наступления.

Северцев вгляделся, и память, порывшись в череде месяцев тяжёлой работы, вдруг выдала то самое имя, которое он слышал тогда, в самом начале пути, от связного, доставившего первые вести о взятом мосте.

— Юзеф, — сказал он медленно. — Сапожник из-под моста. Живой.

— Живой, — подтвердил Юзеф, и в короткой, усталой усмешке его было признание всего того, что пришлось пережить между тем весенним вечером у моста и этим летним вечером у немецкой границы. — После того как ваши части прошли через наш город, я попросился в проводники, к штабу присоединился, польский язык знать надо было, местность знать надо было. Так с вашими фронтовыми частями всю дорогу и прошёл, от моста до самой границы.

Северцев пригласил его в палатку, разлил то немногое, что нашлось в его командирских запасах, и они сидели вдвоём, солдат и бывший сапожник, ставший за эти месяцы кем-то средним между проводником и живой памятью всего долгого похода, и говорили не столько о войне, сколько о том, что осталось у каждого из них позади.

— Помните, наверное, тот разговор про мост, — сказал Юзеф. — Тогда для вас это было просто донесение, одно из многих. А для нас это было всё, ради чего мы два года молчали и ждали.

— Помню, — сказал Северцев. — И слухи слышал потом, по цепи, как и все на фронте слышат такое: что где-то ещё станцию остановили, что где-то не успели, немец опередил, — этого я подробностей не знаю, врать не буду, только обрывки доходили, а обрывки такие забываются не легче полной картины. А в Варшаве, я сам видел, брат ваш подпольщик девять дней держал берег, ожидая нас, это уже своими глазами.

— Разная у нас с вами была война, капитан, — сказал Юзеф тихо. — Вы шли с фронтом, с орудиями, с приказами сверху. Мы сидели по подвалам, ждали часа, который могли и не дождаться. Но война эта, сдаётся мне, была одна на всех, и цена у неё была общая, хоть и платили мы её по-разному.

Северцев кивнул, потому что сказать точнее он бы не сумел, и с минуту оба молчали, слушая, как за брезентовыми стенками палатки затихает вечерний лагерь.

— Знаешь, что меня всю дорогу не отпускало? — сказал он наконец. — Мы, фронтовые, идём вперёд, видим бой, видим взятый рубеж, а через день-два уже другой рубеж, другой бой, и то, что было вчера, стирается, потому что иначе не выдержать, не сохранить в себе всё, через что проходишь. А вы, тыловые, наоборот — сидите на одном месте, ждёте годами, и каждый день этого ожидания у вас, поди, стоит как неделя нашего движения.

— Так и есть, — сказал Юзеф. — Только я вам скажу, капитан, ещё одну вещь, о которой вы, может, не думали. Мы ведь тоже, каждый на своём месте, не знали, что творится у соседей, в других городах. Я про мост, что мои люди взяли, до сих пор мало что знаю сверх того, что сам видел. А сколько таких мостов, станций, городков было по всей стране, покуда вы шли от старой границы сюда, — того, наверное, никто целиком не сочтёт, ни вы, ни мы, ни те, кто сводки пишет в Москве.

— Немало, — согласился Северцев. — Я и половины не упомню, если начну считать. Но помню, что каждый такой мост, каждая такая станция — это темп, которого мы бы не имели без вас. Может, неделя, может, месяц разницы, а на войне неделя — это тысячи жизней в ту или другую сторону.

Юзеф долго молчал, глядя на огонёк свечи между ними, и когда заговорил снова, голос его был тише прежнего.

— Тогда, может, оно и стоило того, — сказал он. — Всё,