Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Что дальше думаешь делать? — спросил Северцев. — Домой пойдёшь, к своей мастерской?

— Пойду, — сказал Юзеф, и в усталом лице его на миг мелькнуло что-то похожее на прежнюю, довоенную жизнь. — Не сразу, но пойду. Верстак мой, поди, цел ещё. А ремесло, отец мой так говорил, живёт дольше всякой войны, потому что люди по земле ходить не перестанут, значит, и сапоги им чинить надо будет всегда.

Он поднялся, коротко пожал Северцеву руку тем же крепким, немногословным пожатием, каким пожимают руки люди, прошедшие вместе долгий и тяжёлый путь, и вышел из палатки в сгущающуюся темноту, туда, где остальные проводники и переводчики устраивались на ночлег рядом с фронтовыми частями. Северцев остался сидеть один, глядя на огонёк свечи, и понимал: вот и закончилась эта часть их общего пути, от старой границы до новой, от весны до лета, от первого удара под старой землёй до этого пограничного столба. А что до цены, которую заплатили за этот путь и он сам, и Юзеф, и все те, чьих имён он не успел узнать за эти месяцы, то цена эта была вписана не в сводки и не в донесения, а в те самые могилы, что остались лежать позади, по всей длине этого долгого, кровавого пути через освобождённую страну.

Наутро дивизион получил приказ: границу пока не переходить, стоять и ждать дальнейших распоряжений, потому что за этой скромной полосатой тумбой начиналась уже не операция по освобождению чужой земли, а нечто другое, куда более серьёзное, решение о чём принималось не на уровне фронта, а много выше. И Северцев, выслушав приказ, поглядел в последний раз на немецкую сторону границы, тихую, зеленеющую, обманчиво мирную, и подумал, что война эта, длившаяся для него без малого три месяца от старой границы до новой, была, судя по всему, лишь первой, самой понятной её половиной, а что лежало впереди, за этим столбом, он пока представлял себе не яснее, чем представлял себе исход всего этого долгого дела в тот самый первый вечер, когда девять суток тряс его в неведении безымянный тайный эшелон.

Глава 28

Новый враг

Сводку о закреплении на новой границе Сталин прочёл в тот же поздний час, в какой полгода назад читал первый доклад Василевского о переброске сил с юга. И это совпадение часа, хоть и случайное, показалось ему уместным, потому что дело, начатое тогда, в снежную предвесеннюю ночь, теперь наконец было закончено, и закончено так, как он тогда и задумывал.

Польша была взята. Не по частям, не с надрывом опоздания, а раньше, чем успел опомниться кто бы то ни было из тех двух, что тоже метили на это пустое место полгода назад. Немец не удержал его, не успел удержать, потому что все эти месяцы вёл войну на два фронта разом, восточный и западный, а заокеанский, показавший наконец своё истинное лицо, оказался занят не захватом пустых земель, а куда более сложным и кровавым делом: обузданием собственного вчерашнего союзника.

Сталин подошёл к карте, той самой, огромной, во всю стену, где теперь была нанесена новая линия: линия, что полгода назад существовала только в его расчётах, а теперь была фактом, закреплённым кровью тысяч людей, чьих имён он не знал и не мог знать всех до единого, но чей общий счёт помнил, потому что помнить этот счёт было частью его собственной, персональной платы за всё, что он затеял в ту снежную ночь.

Гонка, о которой он говорил Василевскому полгода назад: гонка за пустое место, трое на одну поляну. Эта гонка была выиграна. Не безоговорочно, не без потерь, но выиграна: поляна досталась тем, кто первым встал на неё ногой, и не досталась тем двум, что опоздали, каждый по своей причине.

Вызванный на исходе того же вечера, Антонов принёс последний доклад, короткий, деловой, без прежней тревоги в голосе: доклад человека, что довёл долгое, изнурительное дело до зримого завершения.

— Граница закреплена по всей длине, товарищ Сталин. Немец отошёл на свою территорию, наши части стоят вдоль новой линии, ждём дальнейших распоряжений. По потерям пока предварительно, но уже видно: меньше, чем мы закладывали в расчёт по весне. Точные цифры дадут ещё через пару недель, а порядок ясен уже сейчас.

— Меньше, — повторил Сталин, и на миг задержался на этом слове, будто взвешивая, верить ли такому подарку. — Хорошо, Алексей Иннокентьевич. Хоть что-то в этом деле обошлось дешевле расчёта. А сейчас скажи мне другое. Немец — что с ним теперь?

— Немец, товарищ Сталин, надорван. Не разбит окончательно, у него ещё есть чем воевать, но воевать на два фронта разом он больше не может, это видно по всему: по темпу отступления, по качеству резервов, по тому, как их не хватает то тут, то там. Восточный фронт против нас теперь для него дело второе, вынужденное, а не главное.

— А главное для него теперь — тот, кто у него за спиной, — сказал Сталин. — Заокеанский.

— Так точно. По последним донесениям, бои там идут уже не локальные, а по всей длине французской земли. Немец обороняется на два фронта одновременно, и оба фронта требуют больше сил, чем у него осталось.

Сталин сел за стол, раскрыл наконец предварительную сводку, пробежал её коротким, профессиональным взглядом, каким читал такие документы всегда: не задерживаясь на каждой строке, схватывая сразу общую картину. И отложил её в сторону, туда, где, он знал, будет лежать ещё долго: сводку эту он собирался перечитать ещё не раз, а когда придут настоящие, полные цифры, прочесть их уже медленнее, по-настоящему, когда останется совсем один.

— Помнишь, что я тебе говорил в тот вечер, когда пришла первая весть про заокеанский корпус? Что мы закончили не войну, а только первую её половину. Так вот, Алексей Иннокентьевич, сбылось слово в слово, скорее даже, чем я сам ожидал. Вторая половина уже здесь, и она будет другой войной, с другим врагом, чьих карт мы толком не видели, чьи намерения нам ещё предстоит разгадывать заново, будто мы снова в сорок первом и снова ничего не знаем наверняка.

— Заокеанский, — сказал Антонов.

— Заокеанский, — подтвердил Сталин. — Немца мы понимали, потому что немец воевал по правилам,