Солнце мёртвых - Роман Смирнов

всякого торжества, как отмечают сошедшийся баланс: значит, всё, что носили ему эти годы из-за океана — чертежи, цифры, споры о линзах, — было правдой, и правда эта только что встала посреди американской пустыни столбом в несколько километров.

Он снял трубку и сказал Поскрёбышеву вызвать остальных. В такие ночи он держал их под рукой.

Василевский вошёл первым, за ним Молотов, последним Курчатов, которого подняли с постели и привезли через полгорода; борода его была примята со сна с одной стороны, и он придерживал портфель обеими руками, как держат что-то живое.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Лаврентий Павлович, повторите для товарищей.

Берия повторил теми же словами, ровно, без нажима: пустыня, башня, позавчерашняя ночь, оценка по свету, плутоний.

Наступила та тишина, которую он помнил наизусть. Так молчат не тогда, когда застигнуты врасплох — врасплох тут никого не застали, — а когда вещь, которую все давно называли неизбежной, вдруг перестала быть словом и сделалась числом и местом. Молотов, глядя в стол, молчал дольше всех. Василевский держался прямо, как привык при докладе, которого не понимает до конца и потому не спешит.

— Игорь Васильевич, — сказал Сталин, — вам это что говорит?

Курчатов поставил портфель на колени и не стал его открывать.

— Что они там, где мы были в мае сорок третьего, — сказал он. — В ту ночь на объекте. От первой цепной реакции до заряда они прошли за тот срок, что уходит у нас, — а мы этот путь ещё идём. Может, чуть быстрее — у них больше денег и меньше мешают. Это не значит, что они впереди нас на всё это время. Это значит, что теперь нас двое.

Сталин подошёл к окну. За стеклом лежала кремлёвская ночь, обыкновенная, августовская, с редкими огнями и часовым у ворот, которого отсюда не было видно, но который, он знал, стоял. Он торопил Курчатова все эти годы ради сегодняшней ночи, а не ради того, чтобы сжечь чей-то город: чтобы к тому дню, когда эта вещь появится у другого, она была и у него. День настал. Больше того, они успели первыми, на два с лишним года.

Известие не давило. Пока она есть у одного, тот один волен делать что хочет, и все прочие живут под его рукой; а когда она есть у двоих, оба разом делаются осторожны, потому что оба знают, чем платить. Он давно думал об этом не как о громе, а как о гире на весах: гиря не бьёт, она просто лежит и не даёт чаше опрокинуться. Сегодня такая же легла на другую чашу, и весы, вместо того чтобы качнуться, выровнялись.

— Товарищ Сталин, — осторожно сказал Молотов, — они объявят?

— Нет. — Он ответил не оборачиваясь. — Не сразу. Им не с руки. Они воюют, а у них, по нашим сведениям, пока одна и следующей не будет до осени. Хвастать пустым складом никто не станет. Помолчат и будут делать вид, что за молчанием — десяток.

Молотов заговорил, и заговорил о том, о чём в этой комнате думать было привычнее ему, чем прочим, — не о самой бомбе, а о том, что вокруг неё нарастёт.

— Тогда вот что получается, товарищ Сталин. Немца додавят, и додавят скоро: он выдыхается, а заокеанский только входит в силу и жмёт с запада всё крепче. Немец — не жилец, это уже видно. А как его не станет, мы с американцем окажемся вдвоём на всю разорённую Европу, лицом к лицу, и делить её придётся нам. И вот тут нынешняя ночь всё и меняет: пока эта вещь была у нас одних, с нами считались поневоле; а как у обоих её станет вдоволь, и разговор пойдёт другой.

Сталин слушал, не перебивая. Молотов говорил дело — то самое, чего он и сам ждал не первый год.

— Так и есть, — согласился он. — На другой день после немца мы из нужного союзника обратимся в то единственное, что ещё осталось делить. И станут они смотреть уже не на немца, а на нас — и не порознь, а сговорившись. Вот к тому дню и надо, чтобы у нас на весах лежало столько, чтобы с нами садились разговаривать, а не диктовать.

— А если они договорятся раньше, чем мы наработаем? — спросил Молотов.

— Не должны. У них своя война на руках, у нас — фора. Наше дело — не растянуть её на разговоры. — Он помолчал. — Ноту готовить не будем. Ничего вслух не скажем. Они показали — мы промолчим. Пусть гадают, знаем ли мы, и с каких пор.

— Как мы под Стамбулом, — тихо сказал Василевский.

Сталин обернулся. Это была та самая мысль, ради которой он и собрал их среди ночи; и сказал её не он, а Василевский.

— Так же, — согласился он. — Мы показали один раз и замолчали, и весь мир полгода читал в нашем молчании силу. Теперь они прочтут в своём то же самое, а мы будем считать их заряды вслепую, как они наши, и оба положим себе больше, чем есть, потому что в эту сторону ошибаться спокойнее.

Он вернулся к столу и сел.

— Игорь Васильевич. Что нужно, чтобы их стало много — столько, чтоб можно было не оглядываться.

Курчатов открыл наконец портфель.

Дальше был разговор по цифрам и узким местам: сколько плутония даёт котёл в месяц, где ставить второй, сколько людей снять с ракет и отдать сюда. Он спрашивал, Курчатов отвечал, Берия помечал у себя. Обычная ночная работа, какой в этом кабинете переделали не одну тысячу.

Он слушал вполуха, а сам прикидывал, сколько у них форы и на что её потратить. Фора была, два с лишним года, но фора тает: её нельзя положить в чулан, ею можно только успеть. Второй котёл, третий. Люди с ракет. Табошар. И решать это надо было не к весне, а к завтрашнему утру, потому что за океаном нынче утром решали то же самое и, судя по всему, не медленнее.

— На сегодня довольно, — сказал он, когда за окном начало сереть. — Игорь Васильевич, к пятнице — записку по второму котлу. Лаврентий Павлович, останьтесь.

Они вышли. Курчатов в дверях ещё раз перехватил портфель обеими руками, будто боялся выронить, и Сталин подумал, что человеку этому веры у него больше, чем всем