Солнце мёртвых - Роман Смирнов

А доделывать станут другие. И он слишком хорошо знал, как это бывает, когда дело переходит в другие руки, не по книгам знал, а тем нижним, подвальным чутьём, что заменяло ему теперь память о будущем, ту память, что давно иссякла и оставила по себе только это глухое, безошибочное предчувствие. Другие руки не удержат так, как держал он. Не потому что слабее или глупее, а потому что у них не будет того, что было у него: знания цены. Он-то знал, чем всё это может кончиться, если выпустить, знал так, как знает человек, однажды уже видевший конец. А им придётся узнавать заново, на своей шкуре, и узнают они поздно, когда уже сползёт.

И сползёт ведь незаметно. Не рухнет, не сгорит. Вот в чём беда: сгоревшее хоть видно. А сползёт тихо, изнутри, само собой, как оседает подмытый берег: год за годом, чуть-чуть, по горстке; сперва разрешат себе малое, потом побольше, потом привыкнут, потом сочтут за должное; и однажды на этом самом берегу, над этой самой рекой, сядут уже не те, кто держит страну, а те, кто сумел при ней устроиться, и будут глядеть на ту же воду, и им будет так же хорошо, как ему сейчас, и они даже не вспомнят, чьей ценой им это хорошо. Он не видел их лиц. Он вообще не видел ничего определённого: ни года, ни имени, только чувство, тяжёлое и верное, как ломота в кости перед ненастьем. Будет так. Заведётся тихо, среди своих, при сытости, и он ничего уже не сможет сделать, потому что его не будет.

Он сидел на скамье, немолодой, усталый человек, у которого болело сердце и оставалось несколько часов тишины, и смотрел на реку, и думал не о немце, не об итальянце, не о заокеанской бомбе, а о том, что настоящий-то враг не за морем и не за линией фронта вовсе. Настоящий враг внутри, домашний, и приходит он не с оружием, а с удобством; и против этого врага нет ни бомбы, ни дивизий, ни разведки. Есть только время, а времени как раз и нет.

Значит, надо было успеть. Успеть закрепить то, что ещё можно закрепить, вбить сваи так глубоко, чтоб их не сразу расшатали, поставить дело на такой ход, чтоб оно ещё катилось какое-то время и без него, по заведённому, раз уж навсегда удержать нельзя. Сделать не всё, всего не сделать; сделать столько, чтоб потомкам труднее было спустить. Это он ещё мог. На это, может, ещё хватало и той одной жизни, и того сердца. Он поднялся со скамьи не сразу, помог себе рукой о спинку, и постоял, глядя на реку в последний раз. Вода текла, тени ходили по лугам, дятел стучал в парке, и всё это должно было стоять и течь ещё долго после него, и хорошо, что должно; пусть стоит. Лишь бы досталось кому надо.

Глава 33

Ночной гость

Его привезли в Кремль во втором часу ночи, кружным путём, в машине с зашторенными окнами, и провели не через те двери, через которые водят послов, а через другие, о которых послы обыкновенно не знают вовсе. Всё было обставлено так, чтобы наутро никто не мог сказать, что граф Чиано был в Москве; и сам Чиано, человек, всю жизнь проживший на виду, при свете люстр и вспышек, понимал эту механику ночных дверей лучше, чем ему хотелось бы, и от понимания ему было не по себе.

Сталин принял его в малом кабинете, один, если не считать переводчика, сидевшего в стороне, у стены, так тихо, что о нём забывалось. Не поднялся навстречу, но и холода не выказал: указал на кресло, спросил, как долетели, не угодно ли чаю. Чиано, ждавший чего угодно: надменности, попрёков, торга с порога, — не был готов именно к этой ровной, домашней сухости, и она смутила его сильнее всякой резкости.

— Вы проделали неблизкий путь, граф, — сказал Сталин, когда с чаем было покончено и молчать дальше стало нельзя. — И проделали тайно. Люди вашего положения не летают тайно через пол-Европы ради того, чтобы справиться о нашем здоровье. Я вас слушаю.

Чиано начал так, как начинают дипломаты, издалека, красиво, о том, что история порой сводит вчерашних противников быстрее, чем те успевают опомниться, что Италия и Россия никогда не имели меж собой природной вражды, что нынешняя война была для Италии чужой войной, в которую её втянули обстоятельства и союзнические обязательства, ныне себя исчерпавшие. Сталин слушал, не перебивая, глядя в стол, и по лицу его нельзя было понять, доходит ли до него хоть слово; и ровное это молчание сбивало Чиано с накатанного, заставляло говорить дольше и глаже, чем следовало, и он сам чувствовал, что тонет в собственном красноречии, но остановиться уже не мог.

— Граф, — сказал наконец Сталин, и негромкий голос его перерезал плавную речь, точно нож. — Всё это верно и всё это красиво. Но я старый человек, и час поздний. Давайте я скажу за вас коротко то, на что вам нужно ещё десять минут. Италия видит, что немец проиграл. Италия хочет выйти из войны прежде, чем проиграть вместе с ним. И Италия пришла узнать, на каких условиях мы позволим ей выйти, не будучи раздавленной. Так?

Чиано помолчал. Потом наклонил голову.

— Так, — сказал он. — Вы избавили меня от лишних слов.

— Тогда перейдём к делу. Что Италия кладёт на стол?

И Чиано разложил товар — уже без предисловий, коротко, по-деловому, как купец, поверивший, что перед ним купец же, не вельможа. Промышленность: оптика, равной которой немного в мире; точное машиностроение; авиационные моторы; верфи; торпеды, лучшие из существующих. Инженеры, лицензии, оснастка — всё, что можно вывезти и передать. Далее — то, что граф подал уже осторожнее, без нажима, будто и сам знал ему цену: Италия выходит из войны, и у Бека оголяется юг, и немец, лишившись южного плеча, оседает быстрее, чем оседал бы сам. И, наконец, глаза: Средиземноморье, порты, перемещения, всё, что видит держава, сидящая посреди этого моря.

Сталин слушал и молчал, и Чиано, кончив, ждал ответа, и ответа не было долго.

А Сталин в это время считал — про себя, холодно, отсекая красивое от настоящего, как привык всю жизнь.

Оптика, станки, торпеды. Хорошо. Только завод не чемодан. Пока его снимут с фундамента, пока протащат