Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Муссолини принял его в тот же вечер, в Палаццо Венеция, в огромном зале, где дуче любил заставлять посетителей идти через всю его гулкую пустоту к дальнему столу, — но Чиано был зять, и для зятя пустоту сокращали, принимали ближе, у окна. Дуче постарел за эти годы; победы, которые ему приносил флот, шли ему меньше, чем он рассчитывал, и он всё чаще поглядывал на карту не как хозяин, а как игрок, который сорвал большой куш и теперь не знает, как унести его из-за стола, покуда не отыгрались.

Чиано доложил всё, ничего не смягчая: и лёгкость условий, и свою тревогу за этой лёгкостью.

— Он не берёт с нас ничего, — сказал дуче, выслушав, и в голосе его была та же оторопь, что мучила самого Чиано. — Ничего. Только уйти и не продаваться американцу. И за это отдаёт нам Мальту.

— Он не отдаёт нам Мальту, — поправил Чиано осторожно. — Он обещает не отнимать её на конференции. Это не одно и то же. Мальта останется нашей ровно до тех пор, пока русскому выгодно, чтобы она была нашей. А выгодно ему это будет лишь до тех пор, пока мы держимся в стороне и не ложимся под Вашингтон.

— То есть он покупает нас, — сказал Муссолини.

— Он покупает нас, — согласился Чиано. — Дёшево, но покупает. Заводы наши, оптику, оснастку он берёт отдельно, за деньги, как берут у торговца, — это его не смущает, за это он платит честно. А вот за самый выход не платит ничем, кроме обещания. А обещание, дуче, — товар, который дорожает или обесценивается сам собой, смотря по тому, как повернётся дело. Если немец рухнет быстро и русский войдёт в силу — обещание его будет золотом. Если что-то повернётся иначе — оно не будет стоить ничего, и мы останемся одни, поссорившись и с немцем, и с американцем разом.

Муссолини встал, прошёлся к карте, поглядел на неё, на синюю чашу Средиземного моря, ставшую наконец итальянским озером, на Мальту, на ливийско-тунисскую полосу, на острова, — на всё то, что он взял и чего ещё вчера не смел бы взять.

— А если не выходить? — сказал он, не оборачиваясь. — Если досидеть с немцем до конца?

— До какого конца, дуче? — тихо спросил Чиано. — Немец проиграл. Это видно уже не только нам — это видно и в Берлине, оттого Бек и дерётся теперь не за победу, а за то, чтобы сложиться подороже. Если мы досидим с ним до конца, мы сложимся вместе с ним, и на конференцию нас позовут не делить, а отвечать. И тогда Мальту у нас отберут в первый же день, и Тунис, и Корсику, и посадят на нашу землю чужие гарнизоны, и спросят с нас за эту войну по полному счёту. Русский предлагает нам единственную дверь, через которую можно выйти не побеждёнными. Дверь узкая и, может быть, с подвохом. Но других дверей нет вовсе.

Дуче долго молчал, глядя на карту.

— Есть ещё одна забота, — сказал он наконец, и голос его сделался глуше. — Немец.

И вот тут они подошли к тому, о чём оба до сих пор говорить избегали.

Потому что выйти из войны на словах легко, а на деле итальянская земля была полна немцев. Дивизии Кессельринга стояли на севере и в центре, координационный штаб сидел в самом Риме, немецкие гарнизоны держали порты, аэродромы, узлы дорог, под видом союзной помощи, а на деле держа страну за горло на тот самый случай, если союзник вздумает соскочить. Немец был не дурак. Немец помнил, что бывает с коалициями, когда одна из сторон чует конец, и держал Италию не только договором, но и штыком, воткнутым ей между лопаток.

— Есть признаки, — сказал Чиано, — что он насторожился. Не знает ещё ничего — знать неоткуда, канал наш чист, — но чует. Кессельринг третьего дня задал нашему человеку в штабе странный вопрос: отчего это в Швейцарию зачастили лица, которым в Швейцарии делать нечего. Спросил вскользь, будто между прочим. Но такие люди вскользь не спрашивают. Он принюхивается, дуче. Он ещё не уверен, но уже принюхивается.

— Сколько у нас времени, прежде чем он уверится?

— Не знаю. Недели. Может быть, дни. Чем дольше мы тянем с решением, тем вернее он догадается, потому что нерешительность пахнет предательством сильнее любого перехваченного письма. Если мы решаемся — надо решаться быстро и выходить разом, одним движением, чтобы застать его прежде, чем он застанет нас. Промедлим — и однажды утром проснёмся с немецкими танками на римских улицах, и никакой русский нам тогда уже не поможет, потому что помогать будет некому.

Муссолини отошёл от карты и сел тяжело, как садится человек, которому только что назвали цену и цена оказалась выше, чем он готов был платить, но и не платить нельзя.

— Значит, так, — сказал он. — Либо мы выходим — быстро, тайно, разом, — и рискуем, что немец успеет раньше. Либо сидим и тонем вместе с ним наверняка. Риск против верной гибели.

— Так, дуче.

Муссолини не ответил сразу. Он поднялся, отошёл к окну, за которым лежал его Рим, всё ещё гудящий, всё ещё празднующий, и постоял к зятю спиной, и Чиано видел только грузную неподвижную фигуру на фоне вечернего света и не смел прервать это молчание.

Дуче было тяжело, и Чиано понимал отчего. Не за страну он сейчас боялся, вернее, не только за страну. Все эти годы он был победителем. Впервые за всю историю новой Италии её флаг стоял над всем этим морем, и это он, он поднял его туда, он один; толпы внизу славили его имя, и славили не зря. Выйти из войны значило признать, и признать вслух, перед всем светом и перед самим собой, что игра сыграна, что триумф кончился, что дальше будет уже не победа, а спасение остатков, торг, отступление, старость. Победитель не хочет уходить из-за стола победителем: ему всё кажется, что вот сейчас пойдёт ещё карта, ещё одна, самая крупная. И надо было иметь мужество не игрока, а хозяина, чтобы встать в тот единственный миг, когда встать ещё можно, и унести выигранное, не поставив