Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Мужество это у дуче, при всех его слабостях, всё-таки нашлось, а может, не мужество, а тот трезвый животный инстинкт, что живёт в удачливых игроках и в нужную секунду дёргает за рукав сильнее всякого рассудка. Он отвернулся от окна, и лицо у него было уже не тоскующее, а тяжёлое и решённое.

— Готовь выход, — сказал он. — Тихо. Никому, кроме тех, без кого нельзя. И сообщи русскому, что мы согласны. Пусть держит своё слово наготове — оно понадобится нам скоро.

Помолчал и прибавил, глуше, будто про себя:

— Я поднял этот флаг над морем. Мне его и снимать, покуда не сняли другие. Лучше уж своей рукой.

Чиано наклонил голову и вышел через всю гулкую пустоту зала, которую для него на этот раз не сократили, и шаги его отдавались под сводами громко и одиноко, как отдаётся всё, что делаешь в одиночку и на свой страх.

Глава 36

Ротация

Приказ пришёл полковнику Ферранте на рассвете, шифром, и был странен уже тем, что пришёл не по военной линии, через штаб корпуса, а по другой, тихой, о существовании которой полковник до сего утра только догадывался. Приказ предписывал снять полк с позиций и отвести в тыл, открыто, как отводят на переформирование, не таясь и не спеша, сдав участок немцам по всем правилам. А вот дальше, из тыла, приказ велел грузиться в эшелоны и идти не на переформирование, а домой, за Альпы, в Италию, и вот это уже держать в тайне сколько выйдет. На смену обещали резервные подразделения — как-то невнятно, без сроков, и полковник, человек не первого года на войне, эту невнятность отметил сразу.

Он воевал здесь, на чужом фронте, за чужое дело, уже второй год, и научился читать между строк приказов лучше, чем в самих приказах. Ротация не приходит тайным шифром в обход штаба. Ротация не обставляется словами «не привлекая внимания». За этим приказом стояло что-то, чего ему знать не полагалось, и полковник, будучи солдатом, знать и не стал — но понять для себя понял: их выводят не отдыхать. Их выводят совсем.

И от этого понимания ему сделалось, против ожидания, не тревожно, а легко. Он давно, ещё с той первой русской зимы, когда его солдаты замерзали в летних, в сущности, шинелях под городом, названия которого не могли выговорить, — давно перестал понимать, что они здесь делают и за что кладут головы. Немец гнал их вперёд, как гонят чужой, купленный скот, не жалея, потому что не своё; и они шли, и умирали, и не было в этих смертях ни доблести, ни смысла — одна только чужая воля да итальянское терпение, которого хватало на всё. И вот теперь их звали домой. Полковник не спрашивал, почему. Он был просто рад.

С самим отводом с передовой сложностей не было: отвод в тыл на переформирование дело законное, немец таким не удивляется, у него у самого части мотаются с фронта в тыл и обратно без счёта. Полк снялся с позиций открыто, средь бела дня, сдал участок подошедшей немецкой части честь по чести, и немец только рад был занять итальянский сектор своими: он этим итальянцам всё равно не доверял и держал их на фронте больше для числа, чем для дела.

Вся хитрость начиналась дальше, в тылу, на узловой станции, где полк грузился в эшелоны. По бумагам эшелоны шли в ближний тыл, на переформирование и отдых. На деле они уходили дальше, гораздо дальше, через всю Европу, домой, за Альпы, откуда возврата на этот фронт не будет. И весь фокус был в том, чтобы немец как можно дольше верил бумагам, а не видел, куда на самом деле катятся составы. День верил, два верил, а там уж как повезёт.

Хуже всего пришлось на третьи сутки, когда через узел проходил встречный немецкий воинский эшелон и остановился рядом на соседнем пути, на час, на смену паровоза. Немецкий комендант станции, из въедливых, пошёл вдоль итальянских составов и стал спрашивать, отчего это части, идущие всего-навсего на переформирование, гружены не по-переформировочному: с орудиями, с обозом, со всем хозяйством, будто не отдыхать едут, а совсем сниматься. Капитан Мори, распоряжавшийся погрузкой, врал ему в лицо два часа кряду, про новый штат, про приказ везти матчасть с собой, про что угодно, и отвлекал, и поил, и тянул время, покуда последние платформы не закрепили и эшелон не дёрнулся. Немец так и остался на перроне, глядя вслед, с тем самым лицом человека, которого обвели, и он это знает, и доказать пока не может. Мори увёл свой эшелон весь, до вагона, и сам потом не понимал, как обошлось.

Двоих всё же не досчитались. Отстали на пересадке в какой-то безвестной ночи, на забитой станции, где составы стояли впритык и путались номера, — то ли отбились, то ли попали не в тот эшелон, ушедший в другую сторону. Ждать их было нельзя, искать негде, и полковник записал обоих пропавшими без вести и приказал трогать. Это были единственные двое, кого полк не довёз до дома, — потерял их уже не в бою, а на дороге с войны, задаром.

Немецкий офицер связи, приданный полку и следовавший с ним в тыл, — молодой, дотошный майор с бумагами на всё, — начал задавать вопросы на третий день. Отчего это, господин полковник, эшелоны ваши грузятся с полным боевым имуществом, если идут всего лишь на отдых? Отчего маршрут их в накладных обрывается на ближней станции, а паровозные бригады получили литер до самой границы? Отчего, наконец, офицеры ваши на вопрос, скоро ли назад на фронт, отводят глаза?

Ферранте отвечал ровно, с той непроницаемой любезностью, которой научился у собственного начальства: ротация, господин майор, обычная ротация, изношенные части сменяются свежими, вам ли не знать, как обстоит с пополнением. Майор кивал, записывал, благодарил и уходил, и по спине его, по слишком прямой спине, полковник видел, что не поверил ни единому слову.

На другой день майор пришёл снова, и вежливости в нём поубавилось. Он желал, с позволения господина полковника, лично сверить накладные с грузом по второму эшелону, просто для порядка. Второй эшелон сутки как ушёл за пределы, откуда его уже не вернёшь. Ферранте ответил, что второй эшелон уже отправлен по графику и сверять теперь нечего, а накладные все в порядке и майор волен изучать их сколько угодно; сказал