Солнце мёртвых - Роман Смирнов

речке, спрямить её по хорде, отдав русскому пустое, никому не нужное поле, но зато сократив фронт на треть и высвободив тем самым батальон в резерв. Его он поставил не в линию, а в глубину, узлом, на единственной дороге, по которой русский только и мог развить прорыв. Пусть занимает поле, думал Гальдер, спокойно двигая по карте синие значки, пусть радуется двенадцати верстам болота; а как сунется дальше, к дороге, — упрётся в узел, и узел этот будет стоить ему втрое против того, что он взял даром.

Он делал это не ради победы: победы не было и не будет. Он делал это потому, что не умел иначе: даже проигрывая, проигрывать надо чисто, не даром отдавая ни человека, ни версту, за каждую беря с противника его цену. В этом одном ещё оставался смысл, когда из всего прочего смысл ушёл: в том, чтобы работа была сделана хорошо, хотя бы работа. Начальник оперативного отдела записывал распоряжения, и по лицу его видно было, что он не понимает, зачем так стараться теперь, когда всё равно всё катится под откос; а Гальдер понимал, но объяснять не стал, потому что этого не объяснишь: это либо есть в человеке, либо нет.

Через полчаса дыра была закрыта, не залатана наглухо, залатать было нечем, но обставлена так, что дорого обойдётся всякому, кто в неё полезет. Гальдер выпрямился, и вместе с этим движением к нему вернулась прежняя усталость, отступившая было на время работы. Пока он двигал значки, он был жив и молод, как в лучшие свои годы; а теперь, кончив, снова сделался тем, кем был на самом деле, — старым человеком, искусно отступающим к пропасти.

Вошёл адъютант, положил ещё бумагу из ставки, от Бека. Гальдер прочёл. Бек спрашивал, какие меры приняты против итальянского вероломства и намерен ли фельдмаршал покарать отходящие части, дабы другим неповадно.

Гальдер усмехнулся — коротко, одними губами. Покарать. Догнать телеграммой ушедшие эшелоны, развернуть их силой, расстрелять перед строем, чтобы другим неповадно, — вот чего хотела ставка, вот чем она всё ещё жила, не понимая, что время таких мер прошло. Покарать итальянцев значило бы объявить вслух то, что все и так знали, но о чём молчали: что союзник бежит. Значило бы своими руками дать сигнал прочим: вот, началось, спасайся кто может. Нет. Как раз наказывать и нельзя. Нельзя гнаться, нельзя стрелять, нельзя даже сердиться вслух. Единственное, что ещё можно, сделать вид, что так и было задумано, что итальянцев отпустили сами, что великодушно освободили усталого союзника от бремени чужой войны. Ложь очевидная, в которую не поверит никто, но приличная ложь, сохраняющая лицо, а лицо теперь единственное, что оставалось сохранять, потому что всё прочее уже уходило из рук.

Он сел и продиктовал ответ в ставку, сухо, обтекаемо: итальянские части выведены во исполнение согласованного плана перегруппировки, оснований для карательных мер нет, положение на фронте устойчиво. Каждое слово в этой бумаге лгало, и Гальдер знал, что Бек знает про эту ложь, и что оба они будут делать вид, будто это правда, потому что правду сейчас нельзя было не то что напечатать, нельзя было даже додумать до конца, ибо конец у неё был один.

Отпустив адъютанта, он снова остался один на один с картой.

Странное дело: злости на итальянцев не было. Была почти зависть. Они поняли раньше и ушли вовремя, с флотом, с землёй, которую успели нахватать, ушли не битыми, а сами, на своих ногах, торговаться за своё будущее с теми, в чьих руках оно теперь было. А ему, Гальдеру, уходить было некуда и не с чем. Он был привязан к этой карте, к этому фронту, к этой армии, которую он два года отводил так искусно, так бережно, сохраняя людей и порядок, — и которую в конце концов всё равно приведёт к тому единственному месту, куда она шла с самого начала, как ни отводи. Он умел проигрывать медленно. Это всё, что он умел теперь. Но и медленный проигрыш есть проигрыш, и никакое искусство отступления не отменяет той простой вещи, что отступают всегда в одну сторону, к своей границе, а потом за неё, а потом уже некуда.

Он поглядел на карту ещё раз, на всю её, целиком, на фронт по рекам, на оголяющийся юг, на пустое место, где ещё вчера были итальянцы, и подумал устало, без всякой драмы, как думают о давно решённом деле, что это, в сущности, и есть начало конца; что конец начался не сегодня, конечно, он начался давно, но сегодня он сделался виден невооружённым глазом, виден даже писарю, подшившему донесение об итальянцах между горючим и валенками; и что теперь его, этот конец, уже не отодвинуть искусством, а можно только встретить с тем достоинством, какое ещё остаётся человеку, до последнего делающему своё дело, зная, что дело проиграно.

Он раскрыл папку и вернулся к сводке о горючем. Война продолжалась. Её ещё надо было вести — медленно, умело, безнадёжно, — до того дня, когда вести её станет незачем.

Глава 38

Домино

В Кремле о венгерском деле узнали раньше, чем оно случилось, и было это в порядке вещей, потому что такие дела редко случаются внезапно для всех сразу; внезапны лишь для тех, кого касаются напрямую, а со стороны их видно загодя, как видно с горы, куда покатится камень, которого снизу ещё никто не тронул.

Сталину доложили в конце сентября: регент Венгрии ищет связи, осторожно, через нейтралов, теми же тропами, какими ходил недавно итальянец. Донесение шло тонкое, полунамёками, но суть проступала ясно: старик в Будапеште понял то же, что поняли в Риме, — что немец проиграл и что оставаться при нём до конца значит утонуть вместе с ним. И старик решился искать выход.

— Пойдёт по итальянской дорожке, — сказал Молотов, положив донесение. — Смотрит на Рим и завидует. Итальянец соскочил красиво, с флотом и с землёй, вот и этот думает: чем я хуже.

— Он хуже, — сказал Сталин. — Не сам по себе хуже, а положением. Итальянец сидел на острове, за морем, немцу до него было не дотянуться иначе как по воде, а по воде хозяин был не немец, а он сам. А этот сидит на равнине, посреди Европы, и немецкие дивизии стоят у него не за морем, а на его собственных дорогах, в его собственных городах. Итальянца немец отпустил,