Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Когда гость ушёл, он ещё долго сидел над его папкой, не читая, глядя в окно.

Он думал уже не об Италии: Италия была частность, эпизод, одна отпавшая от доски фигура. Он думал о том, что этот эпизод впервые показал ему всю игру целиком, и игра эта ему не понравилась. Он привык думать, что главное в новом мире бомба, что тот, у кого её больше и раньше, и будет хозяином. Он три года жизни отдал этой мысли, он выстроил в пустыне целый город ради неё. А теперь выходило, что бомба — это лишь одна из фигур, и, может быть, не самая важная; что рядом с ней на доске стоят другие, тихие, невидные: умение ждать, умение молчать, умение предложить противнику то единственное, чего он не может взять больше нигде; и что человек, сидящий за океаном в Кремле, играет всеми этими фигурами разом, а они, здесь, научились пока играть только одной, самой громкой.

И ещё он подумал — с той трезвой холодностью, которая приходит к умному человеку в минуту проигрыша и которая дороже всякого утешения, что бомбой можно сжечь город, но нельзя ни удержать союзника, ни купить доверие, ни переиграть того, кто думает на три хода дальше и кому не мешает ни совесть, ни парламент, ни завтрашние выборы. Против такого нужен не заряд в пустыне, а свой такой же игрок. А своего такого же у них не было, и, перебирая в уме всех, кого знал наверху, он с тоской убеждался, что и взяться ему покуда неоткуда.

Он закрыл папку. За окном лежал вечерний город, спокойный, сытый, уверенный в своей силе, ещё не знающий, что где-то за морем сегодня без единого выстрела передвинули фигуру, которой ему будет очень не хватать, когда придёт время делить мир. И передвинули так тихо, что здесь этого не услышали за собственным салютом.

Глава 40

Степан Гречко воевал третий год и за три года твёрдо усвоил одну вещь: на войне важнее всего не бой, а всё остальное. Бой бывает редко и кончается быстро, так или иначе; а всё остальное — это и есть война, вся её толща, все её дни и ночи, в которых надо как-то жить, есть, спать, сушиться, чинить сапоги, добывать курево, и от того, как ты научился с этим управляться, зависит, доживёшь ты до боя годным или подойдёшь к нему уже вымотанным вконец, а вымотанный вконец в бою и гибнет первым.

Нынче с утра он занимался тем, чем занимался всякое свободное утро: сушился. Ночью прошёл дождь, окоп подмок, и Степан, разложив на бруствере, на редком октябрьском солнце, портянки, а рядом вынув стельки из сапог, сидел и ждал, покуда подсохнет, и это было главное его дело на сейчас, важнее сводок, важнее того, что где-то, говорят, вышла из войны какая-то Италия, про которую политрук вчера толковал с большим значением. Италия Степана не грела. Грело солнце и сухие портянки, до которых оставалось ещё с полчаса.

Рядом в окопе возился Мишка Одинцов, молодой, из последнего пополнения, воевавший всего ничего и оттого ещё не научившийся беречь себя в мелочах. Мишка чистил винтовку не потому, что она грязная, а потому, что не знал, чем себя занять, и от этого суетливого безделья Степану было немного тошно, как тошно бывалому человеку от чужой неопытности.

Чуть поодаль, в нише, отрытой в стенке окопа, сидел Пал Палыч — так звали немолодого, из запаса, бойца, которого все, даже старшина, звали по имени-отчеству за какую-то основательность в лице и повадке. Пал Палыч был в прошлой жизни сапожник и на войне не расставался с ремеслом: у него всегда водились дратва, шило, кусок вара, и к нему тянулась вся рота — кто с прохудившимся сапогом, кто с оторванной подмёткой. Он чинил не спеша, обстоятельно, брал за работу табаком или сахаром, а с кого и даром, по настроению, и был оттого в роте человеком нужным и уважаемым больше иного командира. Сейчас он тачал кому-то голенище и, не поднимая головы, вставлял в чужой разговор своё, веское.

— Конец, не конец, — сказал Пал Палыч, орудуя шилом. — А сапоги чинить всё одно надо. Хоть нынче замиримся, хоть через год — а босым человек не ходит. Я вот так рассуждаю: моё дело маленькое, чтоб рота обутая была. Обутая рота дойдёт куда надо. А куда надо — это уж не моего ума забота, на то начальство есть.

— Умно, Пал Палыч, — сказал Степан. — По-хозяйски.

— А как иначе, — согласился сапожник. — На войне без хозяйства пропадёшь. Тут ведь как: геройство — оно раз в год пригодится, а сапоги — каждый день.

Мишка слушал их, старших, и помалкивал, и по лицу его видно было, что нехитрая эта мудрость — про сапоги, про хозяйство, про то, что до конца ещё дожить надо, — укладывается в нём медленно, с трудом, как укладывается всё, что понимается не умом, а шкурой, а шкуры-то у Мишки на войне пока и не наросло.

— Дядь Степан, — сказал Мишка, — а правда, что скоро конец? Политрук говорил, немец сыплется, союзники от него бегут, к весне, мол, добьём.

— Может, и добьём, — сказал Степан, не отрываясь от портянок. — К весне, к лету — кто ж его знает. Ты вот что: конец не конец, а винтовку чисти как следует и головы зря за бруствер не суй. До конца ещё дожить надо. Конец — он для тех хорош, кто до него доживёт, а кто не дожил, тому конец без разницы, что весной, что нынче.

Мишка помолчал, обдумывая эту нехитрую науку.

— А тебе, дядь Степан, страшно? — спросил он погодя.

— Страшно, — сказал Степан спокойно, потому что за три года отучился этого стыдиться. — Всем страшно, кто не дурак. Дурак не боится, оттого дураки первыми и выходят. А ты бойся на здоровье, только с умом бойся: не так, чтоб трястись, а так, чтоб осторожничать. Страх, он ведь для чего дан? Чтоб зря не лез. Который со страхом дружит, тот дольше живёт.

Солнце пригревало. Портянки подсыхали. Где-то далеко, версты за