Солнце мёртвых - Роман Смирнов

три, лениво постукивало, не бой, а так, обычная перебранка, немец постреливал для порядку, и наши ему отвечали для того же. Степан на этот звук и головы не повернул: за три года он выучился различать по звуку, что где, и знал, что эта стрельба его не касается, что это чужая забота, за три версты, и покуда она там, можно сушить портянки спокойно.

К полудню принесли обед и почту. Обед был так себе, жидковатый, но горячий, а на войне горячее ценится не за вкус, а за то, что горячее; Степан съел свою пайку неспешно, обстоятельно, вымакав котелок хлебом дочиста, потому что бросать еду не приучен был и на войне отвык тем более. А с почтой ему повезло: пришло письмо из дому, от жены, второе за всю осень.

Он не стал читать его сразу. Отложил, дочистил котелок, свернул подсохшие портянки, обулся, сделав сперва все дела, чтоб уж потом, освободившись, сесть и прочесть без спеху, как читают редкую радость, растягивая. Письмо было короткое, неумелое, жена писала плохо, с ошибками, но Степану в этих кривых строчках виделось больше, чем в ином красивом письме: что жива, что дети живы, что корову свели было со двора, да отбила, что председатель обещал к зиме дров. Про войну она не писала ничего, и не потому, что не думала, а потому, что о главном в их семье говорить было не принято, и это тоже Степан понимал и ценил. Обыкновенная жизнь шла где-то там, за тысячу вёрст, шла без него, но шла — и это было то, ради чего он тут сидел в подмокшем окопе и берёг голову: чтоб она шла и дальше.

До войны Степан был плотник, и не из последних, — ставил дома, крыл крыши, рубил сруб так, что бревно к бревну ложилось без щели, и работу свою любил тихой, прочной любовью мастера, знающего себе цену. Руки помнили топор и рубанок так же, как теперь выучились помнить винтовку и лопату, — и Степан иногда, в такие вот тихие минуты, ловил себя на том, что думает не о немце и не о бое, а о том, что вот вернётся и первым делом переберёт крыльцо, которое ещё до войны просело, всё руки не доходили. Крыльцо это стояло у него в голове как обещание, как зарубка: пока не поправил крыльцо — рано помирать, дело не сделано. Смешно, а держало. Иные держались молитвой, иные злобой, иные бабой, к которой рвались, а Степан держался этим осевшим крыльцом, и оно держало его не хуже прочего, а может, и лучше, потому что было простое, своё, руками деланное, и в него верилось твёрдо.

Он подумал вдруг, без всякой связи, что вот наверху, должно быть, сидят большие люди и решают большие дела: про ту же Италию, про немца, про то, когда и как всё кончится; и что они, наверно, считают там на своих картах дивизии и стрелки. А война-то вот она, вся тут, в этом окопе, и вся она в том, доживёт ли Степан Гречко до дому, к своей неграмотной жене и отбитой корове, или ляжет тут, за версту от какой-то безымянной речки, за три недели или за три дня до того конца, про который толкует политрук. И большие люди наверху со своими стрелками — они ведь тоже, если по-честному, только для того и нужны, чтоб таких, как он, Степан, домой вернулось поболе, а легло поменьше. Хороший тот наверху, кто это понимает. А который не понимает, который людьми, как стрелками, двигает не считая, тот и не начальник, а так, беда в погонах.

Говорили, будто нынешний-то понимает. Будто бережёт. Степан не знал, правда ли, — до него, до окопа, доходило мало и с искажениями, — но хотел, чтоб была правда. Уж больно ему хотелось домой.

К вечеру пришёл старшина, обошёл окопы, поглядел, всё ли в порядке, буркнул Степану, что ночью, может, придётся идти в боевое охранение, а может, и обойдётся, — как решат. Степан кивнул. Придётся — пойдёт, обойдётся — поспит. Загадывать наперёд он давно отвык: война отучает загадывать, приучает жить тем часом, что есть. Сейчас был вечер, тихий, подсохший после дождя, портянки были сухие, брюхо сыто, письмо прочитано, немец за три версты вёл свою неопасную перебранку, а завтра будет завтра, и об нём Степан думать не стал.

Он свернул цигарку, табак берёг, крутил тонко, и закурил, пряча огонёк в кулак по привычке, хотя до немца было далеко и прятать не от кого. Привычка эта въелась крепче нужды, как многое на войне въедается сверх всякой нужды, просто чтоб выжить. Затянулся, поглядел на темнеющее небо, на первую звезду над бруствером, и подумал спокойно, без тоски, что вот и ещё один день прожит, ещё один вычтен из той неизвестной суммы дней, что отделяла его от дома или от смерти; и что день этот был, в общем, неплохой день, сухой, сытый, с письмом, а на войне неплохой день это уже много, это почти всё, о чём тут можно просить.

Ночью его всё-таки подняли в охранение. Он встал, не ропща, проверил гранаты, взял винтовку, шепнул засыпавшему Мишке, чтоб не дрых как убитый, ухо держал востро, — и ушёл в темноту, к речке, лежать до рассвета, слушать ночь, стеречь чужой сон.

Было сыро и знобко. Он выбрал место посуше, за кустом, лёг, устроился и затих, обратившись весь в слух, как обращается на войне всякий, кому доверена ночь и чужие спящие спины. Ночь на передовой не бывает тихой по-настоящему: она полна мелких звуков, каждый из которых надо разобрать и решить: опасен он или нет. Шуршит: мышь или подползающий? Хрустнуло: ветка сама или под сапогом? Плеснуло у речки: рыба или переправа? Степан за три года выучил этот ночной язык назубок и читал темноту, как грамотный читает книгу, отделяя пустое от важного без ошибки, потому что ошибка тут стоила бы жизни, и не одной его, а всех, кто спал за спиной.

Далеко, на немецкой стороне, кто-то тоже не спал. Оттуда, из темноты, доносило иногда обрывок, не то губной гармошки, не то тихого пения; немец, невидимый, за речкой, за нейтральной полосой, коротал свою ночь так же, как Степан свою, и, поди, так же хотел дожить и вернуться к своему дому, к своей бабе, к своему осевшему крыльцу, если у немцев бывают крылечки. Степан на этот звук зла не