Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Это случилось в начале весны. Русские, накопив за зиму всё, что копили, ударили по всему фронту сразу, широко, не выбирая одной точки, и фронт, истончённый до предела, державшийся уже одной привычкой стоять, — фронт лопнул. Лопнул не там, где ждали, и не там, где не ждали, — везде понемногу, и это оказалось страшнее любого прорыва в одном месте, потому что прорыв в одном месте можно запечатать, а расползающуюся по всей длине ткань не запечатаешь ничем.

Гальдер помнил то утро по одному донесению, которое легло ему на стол раньше прочих и в котором, как в капле, отразилось всё. Командир дивизии, из хороших, из тех, на ком фронт и держался, доносил коротко, почти телеграфно: держаться не могу, соседи справа и слева отошли или уничтожены, оба фланга открыты, боеприпасов на полдня, прошу разрешения отвести остатки за реку, покуда есть чем отводить. И приписка, не по уставу, от себя, карандашом: людей больше класть не за что. Гальдер прочёл эту приписку дважды. Людей больше класть не за что. Это писал не паникёр и не трус. Это писал солдат, который дрался, покуда был смысл, и первым честно сказал, что смысла не стало. И таких донесений в то утро легло на стол не одно: легло десять, и все они говорили об одном, разными словами, и во всех, за уставными строчками, стояло то же самое: не за что больше.

Он разрешил отход всем, кто просил, — разрешил, не спрашивая центра, потому что спрашивать центр значило бы обречь этих людей на смерть ради приказа, который отдавали уже обезумевшие. И, разрешая, понимал, что фронта этим не спасти, спасти его нельзя вообще, а можно лишь превратить разгром в отступление, беспорядочную гибель в упорядоченный отход, и что это всё, что ещё в его силах: конца не отменить, но можно сделать его чуть менее кровавым.

Гальдер видел это не как катастрофу, а как задачу, последнюю задачу, которую ещё можно было решать профессионально. Он не пытался остановить необратимое: остановить обвал было нельзя, это он понимал яснее всех, и всякий, кто пытался, только множил напрасные смерти. Он делал другое — он управлял обвалом. Там, где можно было спасти дивизию, выведя её из мешка, он выводил, вопреки приказу «стоять насмерть». Там, где мешок захлопывался, он давал разрешение сдаваться, не дожидаясь, пока людей перебьют за безнадёжное дело. Он рассылал по своим корпусам не то, что слал сверху обезумевший центр, — своё, трезвое: не геройствовать, не жечь, не взрывать, отходить в порядке, покуда можно, а нельзя — складывать оружие, сохраняя людей для того мира, который придёт после и в котором эти люди ещё понадобятся Германии, если Германия хочет остаться.

За это его могли снять, судить, расстрелять — центр рассылал грозные телеграммы о трусости и пораженчестве, требовал стойкости, грозил трибуналом. Гальдер читал эти телеграммы и откладывал. Он был старый человек, ему нечего было терять, кроме людей, которых он ещё мог спасти, и он предпочитал спасать людей, а не себя. К тому же трибуналу, который ему грозили, было уже не до него: там, в центре, в эти последние недели шла своя грызня, своя агония, о которой до фронта доходили лишь слухи, — и слухи один другого нелепее. Говорили, что наверху не осталось единой власти — всякий из уцелевших мнил себя главным, каждый из которых объявляет себя единственным законным преемником и рассылает приказы, противоречащие приказам соседа; что один отдаёт приказ драться до последнего, а другой в тот же час через нейтралов ищет выхода; что министерства разбежались кто куда, что казну вывозят в неизвестном направлении, что целые управления жгут архивы, а иные высокие чины уже переоделись в чужие мундиры и пробираются на запад, надеясь сдаться американцам, которые ещё далеко, за Францией, и не понимая ещё, что не добежать и что бежать, в сущности, некуда.

Это было хуже всякого поражения — это был распад самого вещества власти, растворение её на глазах, превращение государства в толпу перепуганных людей, каждый из которых спасает себя. И в этом распаде приказы центра потеряли последний остаток силы: их некому стало исполнять, потому что не осталось единого «наверху», от чьего имени они шли, а был десяток «наверху», и каждый тянул своё. Не слушаться центра стало не только можно, но и должно, ибо центр сам не знал, чего хочет, и всякий на месте Гальдера, у кого сохранилась голова, слушался теперь только собственной головы да остатков совести, а больше слушаться было нечего и некого.

Хуже всего дрались фанатики, и хуже всего было то, что дрались они, в сущности, не с русскими, с русскими всё было ясно, — со смертью, оттягивая её любой ценой, и ценой этой были чужие жизни. Они держали города, которые незачем было держать, до последнего дома, до последнего жителя, засев в подвалах, погнав на баррикады мальчишек и стариков, потому что солдат уже не осталось. Гальдеру доносили про один такой город — небольшой, ничем не примечательный, без всякого военного значения, который можно было сдать, не потеряв ничего, кроме камней. Но засевший в нём партийный начальник объявил его крепостью и приказал держать до последнего, и держал: раздал винтовки подросткам из гитлерюгенда, вывел на улицы стариков фольксштурма, заминировал мосты и приготовился превратить свой ничтожный городишко в свои личные Фермопилы, о которых, ему мнилось, напишут потом с восхищением. Про него и написали — но не то, о чём он мечтал. Он продержал город лишние четыре дня, положил всех своих мальчишек и стариков, сжёг половину домов и, когда русские всё-таки вошли, не застрелился, как застрелился бы солдат; переоделся в штатское и попытался бежать, и был пойман, и кончил тем, кем был всегда, — трусом, храбрым чужой кровью. Четыре дня, полгорода и все его мальчишки — вот чего стоила чужая мечта о посмертной славе. И таких городов по всей рушащейся Германии было не счесть. Они взрывали за собой мосты, заводы, электростанции, взрывали не по военной надобности: из той чёрной злобы обречённого, который хочет утащить за собой в яму как можно больше, раз уж яма всё равно неминуема. Они расстреливали своих же за белый флаг, вешали на фонарях тех, кто заговаривал о сдаче, и в последние недели немец убил немцев едва ли не больше, чем убивал его русский, потому что фанатик страшнее врага: враг хочет тебя победить,