Солнце мёртвых - Роман Смирнов

конец к тому, что тот шёл в пропасть с песней и верой, а он, Бек, идёт в ту же пропасть трезво и молча, всё понимая, и что это не оправдание, а отягчение, потому что безумцу безумие простительно, а ему, здравомыслящему, нет.

Огонь в камине почти прогорел. Он подбросил последние листы и смотрел, как они горят.

Вот в чём был позор, которого он не мог снести. Не в поражении самом по себе: поражение он принял бы, поражение есть военная категория, его переживают, из него делают выводы, после него живут. Позор был в бессмысленности. Он убил вождя, взял на душу цареубийство, взвалил на себя всю Германию, три года нёс её на своих плечах, вёл войну как никто бы не смог, и привёл ровно туда же, куда привёл бы её и тот, кого он убрал. Тот же конец, та же пропасть, тот же дымящийся край. Тогда зачем? Зачем убийство, зачем переворот, зачем эти три года, зачем сотни тысяч тех, кто лёг, пока он искусно отступал? Если конец один, то вся его трезвость, всё его искусство, вся его жертва совестью — всё это было впустую, труд, кровавый и бессмысленный, и он, Бек, войдёт в историю не спасителем, отвратившим катастрофу, а вторым её виновником, тем, кто убил первого и продолжил его дело до самого дна.

Этого он вынести не мог. Не смерти боялся: смерть солдату не в новинку, и он давно был с ней на «ты». Он не мог вынести жизни после этой мысли. Не мог назавтра встать, побриться, надеть мундир и продолжать руководить агонией, зная то, что узнал нынче ночью; не мог ждать, пока его свергнут свои, те, что рвутся драться до последнего немца и уже косятся на него за трезвость; не мог ждать и русского суда, где ему, убийце Гитлера, пришлось бы сидеть на одной скамье с гитлеровцами, отвечая за общее с ними дело, а хуже этого он и придумать не мог.

Оставался один выход, старый, офицерский, честный в своей последней простоте. Проиграл партию — уходи сам, не жди, пока сметут с доски. Это он ещё мог сделать по своей воле, это одно ещё оставалось в его власти: распорядиться собственным концом, не отдав его ни своим, ни чужим.

Он закрыл сейф с бумагами, которым надлежало уцелеть. Постоял у окна, поглядел последний раз на тёмный город, без сентиментальности, просто прощаясь, как прощаются с местом, где долго и трудно работали. Потом сел к столу, придвинул лампу, достал из ящика пистолет — старый, свой, ещё с той войны, — и проверил его привычными руками артиллериста, спокойно, деловито, как проверял всю жизнь всякий механизм перед тем, как пустить его в дело.

Рука не дрожала. Он и не ждал, что задрожит. Это была последняя работа, а всякую работу он привык делать твёрдо.

Он подумал ещё, коротко, без горечи уже, что вот и его собственная жизнь дописана до конца, и конец вышел не тот, о каком мечталось в молодости, когда он молодым офицером входил в генеральный штаб великой армии, но зато честный, свой, им самим поставленный. И что, может быть, это единственное, что ему ещё удалось сделать в этой проигранной войне по-настоящему хорошо: уйти прежде, чем пришли за ним.

Затемнённый Берлин молчал за окном. Лампа горела ровно. Он поднёс пистолет и в последнюю секунду успел подумать не о Германии, не о войне, не об убитом им вожде, а о чём-то совсем простом и давнем, из времён, когда ничего этого ещё не было, и на этой простой, светлой, ни к чему уже не обязывающей мысли всё и кончилось.

Наутро адъютант, войдя, нашёл его за столом склонившимся, будто он уснул над бумагами. Бумаг на столе не было. В камине лежал холодный пепел. В сейфе — то, что он оставил для тех, кто придёт после. А на самом Беке — печать того спокойствия, какое приходит к человеку, доделавшему всё, что он считал должным доделать, и не оставившему за собой ни одного незакрытого счёта.

Глава 42

Обвал

Что Бека больше нет, Гальдер узнал не из траурного сообщения — сообщения ещё не было, его сочиняли где-то наверху, подбирая слова, — а по тому, как в одну ночь переменился тон приказов, идущих из ставки. До той ночи приказы, при всей их безнадёжности, были ещё приказами разумного человека: держать то, отвести это, беречь резерв. А с той ночи в них появилось что-то лихорадочное, истеричное, чего при Беке не бывало, — требования держаться любой ценой, стоять насмерть, не отступать ни на шаг, встречные удары там, где встречать было нечем. И Гальдер, читая эти новые приказы, понял, что человека, который умел считать, наверху больше нет, а есть те, кто считать не умеет и не хочет, кто взамен счёта подставил слово «любой ценой», самое страшное из всех слов, какими когда-либо губили армии.

Позже ему доложили и остальное: что Бек застрелился в своём кабинете, ночью, один, приведя перед тем в порядок бумаги; что власть подхватили те, кого он до последнего сдерживал, — партийные, фанатики, люди, для которых поражение было не военным фактом, а концом света, и которые оттого готовы были тянуть за собой в этот конец всю страну, лишь бы не признать его. Гальдер выслушал молча. Он не удивился ни смерти, ни тому, кто пришёл на смену. Он давно знал, что Бек держится один и что, когда Бека не станет, держаться будет некому, — и вот Бека не стало.

Он остался наедине со своей группой армий, со своим рушащимся фронтом и с приказами, которые с каждым днём делались всё безумнее, и должен был решать теперь сам, один, то, что прежде решали за него, — а решать было, в сущности, только одно: сколько ещё людей положить, исполняя приказы обречённых, прежде чем сделать то единственное, что оставалось сделать разумного.

Фронт держался долго — дольше, чем имел право держаться по всем расчётам, — и держался умением Гальдера, тем самым искусством медленного отступления, которое он довёл до совершенства. Но всякому искусству есть предел, и кладёт его не мастерство, а материя: можно бесконечно перекладывать всё меньшие силы на всё большие дыры, но однажды сил не остаётся вовсе, и тогда рушится уже не участок и не фланг: рушится всё разом, как рушится плотина, которую латали до последнего, а она