Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Инженер подошёл, поправил очки, посветил. Долго молчал. Потом снял очки, протёр и надел снова, будто не поверил в первый раз.

— Это оно, товарищ майор, — сказал он, и голос у него был странный, не то восхищённый, не то напуганный. — Это «Фау-два». Дальнобойная ракета. Та самая, которой они Лондон… — Он не договорил. Прошёлся вдоль стапеля, погладил рукой гладкий бок, как гладят коня. — Боже мой. Они это делали. Здесь. Руками. Тут же нет ничего, тут гора и рабы, а они это делали…

— Ну, делали и делали, — сказал Гуляев практично. — Наделали и убегли. Нам-то что с того?

Липский обернулся, и Майоров впервые увидел, как у тихого штатского человека загораются глаза.

— Что с того? — переспросил инженер. — Молодой человек, с того — всё. Кто это возьмёт, тот через десять лет достанет любую точку на земле, не выходя из дому. Вот что с того.

Гуляев хмыкнул, но замолчал.

Они пошли вдоль линии, вглубь. Тоннель был не один — от главного, как рёбра от хребта, отходили поперечные галереи, десятки, и в каждой стояло, лежало, копилось: ящики, узлы, приборы, бухты кабеля, вся требуха огромного производства, замершего на полушаге. Майоров шёл и считал повороты, чтоб не заплутать, и чем дальше шёл, тем яснее чувствовал: гора пустая. Не в смысле — без вещей; вещей тут было на эшелоны. Пустая в смысле — без людей. Из неё вынули людей, всех и разом, и от этого исполинское хозяйство сделалось уже не заводом: гробницей, где вместо покойника — его работа.

— Товарищ майор, — тихо сказал сзади Гнатюк, снайпер, который за всю дорогу двух слов не сказал. — А где ж они?

— Кто?

— Да которые тут… — Гнатюк повёл стволом вдоль галерей. — Работали ж тыщи. Немцы говорили — тыщи. Куда тыщи-то делись?

И вот на это Майоров ответить не мог, а капитан наверху — не захотел, отвёл глаза. Про это они узнали позже и не от него, и когда узнали, даже Гуляев, у которого совести было немного, притих на весь вечер. Но это позже. А сейчас Майоров только сказал:

— Ушли, — и сам услышал, как глухо это прозвучало под горой. — Пошли и мы. Тут нам делать нечего, тут всё уже наше. Наше — да не то.

Липский вскинулся:

— Как не то? Товарищ майор, да тут работы на год! Это ж…

— Это железо, — сказал Майоров, и сказал жёстче, чем хотел, потому что уже понял главное и оно ему не нравилось. — Железо никуда не денется, его вон солдатики постерегут. Железо мы взяли. А кто это железо придумал — где?

Инженер осёкся. Поправил очки. И тихо, будто до него только сейчас дошло, сказал:

— Ушли.

— Вот и я про то.

Немца нашёл Гуляев — как всегда, там, где не искали.

Пока группа обшаривала конторские помещения в боковой галерее — Липский рылся в том, что осталось от чертёжных, выгребая уцелевшие бумажки с жадностью голодного, — Гуляев, которому бумажки были неинтересны, пошёл бродить сам по себе и вернулся, ведя перед собой человека. Человек был немолодой, серый лицом, в штатском пальто поверх какой-то полосатой хламиды, и шёл, оступаясь, будто ноги его держали через силу.

— Вот, — сказал Гуляев, подталкивая. — В нужнике сидел, схоронился. Наш, вроде. То есть не наш, а из этих, из подневольных. Который тут работал.

Майоров глянул и понял: не немец. Немцы так не выглядели даже в сорок пятом. Этот был обтянут кожей по костям, руки в язвах, и в глазах стояло то, чего Майоров навидался в освобождённых лагерях и от чего у него до сих пор сводило скулы, — не страх даже, а привычка к смерти, ставшая ровнее страха.

— Липский, — позвал он. — Ты по-ихнему как?

— Немного, — отозвался инженер. — По-немецки читаю, говорю хуже.

— Спроси, кто он. И не пугай.

Липский заговорил, мягко, медленно подбирая слова. Человек сперва только моргал, будто не веря, что с ним говорят как с человеком, а не как со скотиной. Потом ответил — сипло, глотая, — и с каждым словом будто оживал, вспоминая, что он всё-таки живой.

— Поляк, — переводил Липский. — Из-под Кракова. Тут два года… работал на этой линии. Говорит, их тут были тысячи. Говорит… — инженер запнулся, лицо у него дёрнулось. — Говорит, кто не мог работать, того… Товарищ майор, я потом переведу это. Это не про наше дело.

— Не про наше — потом, — сказал Майоров, и голос у него сел. — Спроси про главное. Куда делись немцы. Инженеры, начальство. Те, кто эту гадость чертил, — куда?

Липский спросил. Поляк долго смотрел на него, потом на Майорова, потом заговорил, и говорил длинно, и тыкал рукой — не вверх, не в стороны, а куда-то мимо, на юг, будто видел сквозь гору.

— Говорит, увезли, — переводил инженер, и голос у него натягивался. — За сутто… за сутки до вас. Ночью. Подали составы, погрузили оборудование, что поценнее, документы, а главное — людей. Немецких. Инженеров, конструкторов, всех, кто в белых халатах. Их берегли пуще ракет. Их грузили в первую очередь, отдельно, под особой охраной — не солдаты вермахта, а другие, тихие, в штатском. Тайная полиция.

— Куда? — спросил Майоров. — Пусть скажет — куда.

Поляк, услышав вопрос ещё до перевода, закивал и сказал одно слово, и это слово Майоров понял без Липского.

— Süden, — сказал поляк. — На юг. В горы.

— На юг, — повторил Майоров. — В горы. Час от часу не легче. — Он повернулся к своим. — Ну вот, орлы. Приехали к шапочному разбору. Гнездо-то тёплое, а птички улетели.

— Далеко улетели? — спросил Пшеничный.

— А это, — сказал Майоров, — нам теперь и предстоит выяснить. Липский, спроси его — много увезли? Кого именно? Имена слышал?

Инженер спросил, и поляк, оживившись, — видно, ему важно было, чтоб это кому-то пригодилось, чтоб два его года под горой хоть чем-то отплатились, — заговорил быстро, и Липский едва успевал.

— Много. Несколько сотен. Самых главных. Он не всех знает, он же внизу был, но одно имя слышал часто, его при погрузке поминали, начальство между собой… — Липский вдруг замолчал и посмотрел на Майорова как-то по-новому, серьёзно.