Солнце мёртвых - Роман Смирнов

с геранью на подоконниках, тихая, будто войны тут и не бывало. Майоров решил заночевать: люди вымотались, машины требовали осмотра, а главное — в деревне всегда кто-нибудь да видел прошедшую колонну, и этого кого-нибудь стоило поискать.

Искать пошли Гуляев с Липским — один нюхом, другой языком. Вернулись затемно, и по лицу Липского Майоров сразу понял: нашли что-то, и что-то нехорошее.

— Ну?

— Была колонна, — сказал Липский, садясь. Он был бледен и говорил медленнее обычного. — Прошла позавчера к вечеру, встала на ночь вон в том дворе, крайнем. Хозяйка перепугана до сих пор, еле разговорил. Немцев было много, при них люди в штатском, тихие, из полиции, и с ними… она говорит, «господа». Штатские, замученные, под охраной. Держали их в риге, не выпускали. Утром ушли дальше в горы, к перевалу. И вот что важно, товарищ майор: они брали в деревне проводника, старика-пастуха, силком увели показывать дорогу. А перевал тут, говорит хозяйка, один — все тропы сходятся к одной седловине между вершинами, других проходов на этой стороне нет, кругом стены да пропасти. Кто в горы пошёл — тот только к ней и выйдет, какой тропой ни ползи.

— Одна дорога, — повторил Майоров, и в голосе его прибавилось твёрдости. — Это, брат, хорошо. Это значит — не разминёмся. В чистом поле он бы от нас в десять сторон ушёл, а тут его сами горы в горло загоняют, в одно. Нам бы только это горло не проворонить.

— Это хорошо, — сказал Майоров. — Это по нашему следу. Что ж ты смурной такой?

Липский поднял на него глаза.

— Товарищ майор. Она сказала ещё одно. Позавчера тут была колонна. А вчера — были другие.

Майоров медленно отставил кружку.

— Какие другие?

— Двое. На машине. — Липский говорил тихо, и оттого весомо. — Не немцы. Хозяйка божится — не немцы, говорили не по-ихнему. Расспрашивали про колонну: когда прошла, сколько, куда. Показывали ей карточку — фотографию человека, спрашивали, не было ли такого среди «господ». Дали ей за разговор шоколаду. Настоящего. Она мне его показала — вот. — Липский положил на стол плитку в незнакомой обёртке, яркой, глянцевой, каких в разорённой Европе не делали уже лет пять. — Такого шоколаду, товарищ майор, у нас нет. И у немцев нет. Такой шоколад — из-за океана.

В горнице стало тихо. Пшеничный перестал жевать. Гнатюк, сидевший в углу, чуть подался вперёд. Гуляев тихо, с чувством, выругался.

Майоров молча полез за пазуху и выложил на стол свою карточку — ту, что вёз от самого штаба, потёртую на сгибах. Немолодое лицо, высокий лоб, старый, ещё довоенный снимок: карточку эту, объяснили ему наверху, добыли из немецкого научного журнала за тридцать какой-то год, где тот, с высоким лбом, красовался среди прочих светил, не думая, что через десять лет за его лицом пошлют людей через полматерика.

— Погляди, инженер, — сказал Майоров. — Не тот ли?

Липский наклонился, сверил. Побледнел ещё больше.

— Похоже, товарищ майор. Очень похоже. Если у них та же карточка… значит, ищут того же. Одного человека ищем, и мы, и они.

Майоров взял плитку, повертел. Обёртка была весёлая, чужая, пахла сытой, далёкой, непонятной жизнью, и от этой весёлости в тесной немецкой горнице сделалось вдруг зябко.

— Американцы, — сказал он наконец, и слово легло на стол тяжело.

— Откуда? — не выдержал Гуляев. — Товарищ майор, дык они ж… нам говорили, они во Франции застряли! Не дошли! Откуда им тут-то взяться, за столько верст?

— Откуда, — повторил Майоров. Он положил плитку, отёр ладонь о галифе, будто испачкался. — А вот откуда, Гуляев. Армией они не дошли, это верно. Армией сюда и не дойти — тут пол-Германии между нами да ними, и вся она теперь наша. Армией — нет. А вот двоих ловкачей на одной машине, с фальшивой бумагой да с шоколадом в кармане, забросить по воздуху, ночью, — это дело нехитрое. Мы вон тоже не армией пришли. Семеро на двух драндулетах. Так и они.

— За тем же самым пришли? — тихо спросил Пшеничный.

— А ты как думаешь? — Майоров обвёл своих взглядом. — За тем же, ребята. За нашим птенчиком. Карточку показывали — стало быть, знают, кого ищут, знают в лицо. И идут по тому же следу, что и мы, только зашли с другого боку — с запада. И вот теперь считайте сами: колонна ползёт медленно, тащит профессоров. Мы догоняем сзади. Они догоняют… — он повёл рукой, — сбоку. Все трое к одной точке. К перевалу.

Он замолчал. За окном, в темноте, шумели невидимые горы — тем ровным, огромным шумом, каким шумит лес на большом ветру, и в этом шуме Майорову вдруг ясно представилось, как оно всё сходится: где-то там, впереди и выше, в снегу и камне, ползёт немецкая колонна с драгоценным своим грузом; следом, задыхаясь, лезут они, семеро; а с другой стороны, невидимые пока, идут те двое — а может, и не двое, может, их тоже семеро, — идут молча, ловко, ведомые тем же нюхом, и все они пока не видят друг друга, но с каждым часом сходятся ближе, стягиваются к одной горловине, как сходятся к водопою по разным тропам разные звери, ещё не знающие, что придут пить в один час.

— Плохо, товарищ майор? — спросил Гуляев, которому от молчания стало не по себе.

— Не плохо, — сказал Майоров и сам удивился, что сказал это почти весело. — Интересно. Одно дело — за зайцем по пустому лесу гнаться. А тут, брат, лес не пустой. Тут ещё охотник ходит, кроме нас. И заяц ему тоже глянулся. — Он встал, потянулся, хрустнул спиной. — А это, я тебе скажу, совсем другая охота. Тут уже не в зайце дело. Тут в том, чья возьмёт. Спать. Завтра лезем на перевал, и лезем быстро, покуда те, с шоколадом, нас не опередили.

Улеглись вповалку на соломе, в тепле, и уснули быстро, как спят измотанные люди, которым завтра рано вставать. Не спал один Майоров. Он лежал на спине, слушал горы за стеной и думал о человеке на фотографии, которого ни разу не видел и которого теперь так ловят с двух сторон, что впору тому пожалеть, что он такой ценный. Думал о генерале с железным именем, который ведёт колонну и наверняка