Солнце мёртвых - Роман Смирнов

не дураки, а первое, что делает не дурак, увидев чужую вооружённую группу в двухстах шагах, — это не палит сгоряча, а считает. Майоров считал. Шестеро. У него семеро, минус двое при машинах, — стало быть, наверху их пятеро, он сам да четверо. На одного меньше. И у тех оружие, и позиция не хуже, а солнце — солнце у них за спиной, бьёт ему в глаза, и это плохо, это они удачнее легли.

— Товарищ майор, — прошелестел рядом Гнатюк, уже устроившийся, уже поймавший переднего в прицел, дыша ровно. — Снять? Я переднего сниму, а Пшеничный…

— Не сметь, — тихо и жёстко сказал Майоров. — Отставить. Лежи и держи на прицеле, но не смей. Первым не мы.

— Почему, товарищ майор? — так же тихо. — Их шестеро, нас пятеро тут. Пока молчат — самое оно. После поздно будет.

— Потому, — сказал Майоров, не отрывая глаз от того, поджарого, залёгшего за камнем напротив, — что за нами, Гнатюк, догляд посильнее твоей винтовки. Начнём пальбу тут, наверху, — эхо на десять вёрст пойдёт. А впереди немец с профессорами, и немец этот только того и ждёт — услыхать стрельбу за спиной. Он тогда либо ходу прибавит, уйдёт, либо, того хуже… — Майоров не договорил, потому что не любил говорить дурное вслух. — Словом, спугнём дичь — оба останемся с носом, и мы, и эти. И они это знают не хуже нас. Гляди: тоже не стреляют. Тоже считают.

И вправду — с той стороны не звучало ни выстрела. Тёмный силуэт за камнем не шевелился, но Майоров кожей чуял: там сейчас идёт та же арифметика, тот же разговор вполголоса, и тот, поджарый, точно так же осаживает своего горячего, который просит разрешения снять русского командира, пока тот не спрятался.

Двое командиров лежали в двухстах шагах друг от друга, за камнями, на чужом холодном перевале, и оба держали палец на спуске, и оба не стреляли, потому что оба хотели одного и того же и оба понимали, что стрельбой этого одного не добыть.

— И чего теперь? — шёпотом спросил Гуляев слева. — Так и будем лежать, глазеть?

— Будем, — сказал Майоров. — Покуда солнце не сядет. В темноте разойдёмся — каждый за своим. Тут нам их не одолеть, не та позиция, да и незачем. Дичь-то не здесь. Дичь — там, за перевалом, у немца. Кто первый до немца доберётся, тот и в дамках. А эти… — он снова глянул на неподвижный силуэт напротив и вдруг, неожиданно для себя, ощутил к нему не злость, а что-то вроде мрачного уважения, как к сопернику, который лёг так же грамотно, как лёг бы он сам, — а эти нам теперь попутчики. До самого немца попутчики, будь они неладны. Врозь идём, а дорога одна.

Солнце садилось долго, по-горному медленно, заливая седловину красным, потом лиловым, потом синим. Две группы лежали друг против друга в камнях и ждали темноты, не стреляя, не сближаясь, — и было в этом лежании что-то от двух борцов, что схватились, но не могут повалить, и стоят, упершись лбами, копя силу для той минуты, когда один всё же дрогнет.

Стемнело разом, как всегда в горах. И когда упала тьма, обе группы, будто по уговору, снялись со своих камней и полезли дальше — вниз, на ту сторону, к перевалу, за которым в ночи, не зная ещё о своих преследователях, вставал лагерем на ночлег генерал Каммлер со своим драгоценным, замученным, полуживым грузом.

Майоров лез в темноте, ощупью, и слышал, как где-то справа, невидимая, лезет вниз чужая группа, — оскользнётся камень, звякнет металл, чертыхнётся вполголоса человек на чужом языке. Совсем близко. Рукой подать. И знали они друг о друге, и молчали, и спешили одинаково, а первым до немца должен был дойти кто-то один.

«Ну, — думал Майоров, цепляясь за холодный камень, обдирая ладони, — вот и познакомились. Теперь, брат, чей верх — того и птенчик. Только ты уж прости — птенчик наш».

Глава 46

Одна ночь

Лагерь они увидели сверху, с последнего гребня, уже за полночь. Он лежал внизу, в чаше между склонами, — не лагерь даже, а старая горная ферма, приземистые каменные строения вокруг двора, хлев да сеновал да длинный жилой дом с провалившейся местами крышей. Место глухое, забытое богом, из тех, куда и в мирное время забредали разве что пастухи. Каммлер выбрал с толком: одна дорога вниз, одна тропа вверх, кругом камень. Не крепость, но и не проходной двор — обложить трудно, уйти легко.

Внизу горели костры — два или три, скупых, притушенных, — и вокруг них угадывались фигуры. Часовые. Майоров лежал на холодном камне, считал огни, считал тени и складывал в уме то, что видел.

— Много их, товарищ майор? — выдохнул рядом Пшеничный.

— Солдат — с полста, поди. Может, меньше, растрёпаны. — Майоров говорил еле слышно. — Профессоров держат вон в том длинном доме, точно тебе говорю. Видишь — у дверей двое, и не наружу глядят, а внутрь. Не караул, а сторожа. Стерегут не от нас — своих стерегут, чтоб не разбежались. А на тропы — гляди — никого не выставил. Ни секрета, ни дозора. То ли некем — их у него в обрез, едва профессоров крыть, — то ли уверен, гусь, что за перевал за ним никто не полезет, что оторвался. Вот на этом мы его и возьмём. Он назад не смотрит. А мы — с затылка.

— Полста, — тихо присвистнул Гуляев. — А нас пятеро. Весёлая арифметика.

— Арифметика скверная, — согласился Майоров. — Оттого в лоб мы туда и не полезем. В лоб нас там и положат, всех пятерых, и профессоров заодно. Нет, Гуляев. Тут не силой. Тут головой.

Он замолчал, обдумывая, и в этой тишине Гнатюк, лежавший чуть выше, тронул его за рукав.

— Товарищ майор. Гляньте-ка вбок. Правее, по тому склону.

Майоров глянул. И увидел то, чего ждал и чего боялся: по дальнему склону, скупо, коротко мигнул и погас огонёк. Свет — прикрытый, воровской, каким переговариваются в темноте свои. Раз мигнул, другой.

— Они, — сказал Майоров. — Пришли. Тоже сверху высматривают. — Он выругался коротко, без злости, по-деловому. — Ну вот и всё, ребята. Кончилась наша фора. Теперь мы с ними