Солнце мёртвых - Роман Смирнов

— Товарищ майор. Он говорит, там был человек, которого все боялись даже больше, чем обычных полицейских чинов. Который всем этим распоряжался — и эвакуацией, и… и всем прочим, что тут делалось. Генерал полиции, из самых главных, из тех, что при новой власти в Берлине держат в руках всю тайную часть. По фамилии, говорит, что-то вроде «Каммлер».

— Каммлер, — повторил Майоров, пробуя слово на вкус. Оно ему не понравилось — тяжёлое, с железным призвуком. — Знакомое тебе?

— Нет, — сказал Липский. — Но если он распоряжался и стройкой, и вывозом… Товарищ майор, такие люди своё добро не бросают. Он повёз их не сдаваться. Он повёз их — прятать. И торговать.

Майоров помолчал. Гора давила сверху, ровно и тяжело, и где-то в глубине её всё тянуло и тянуло сквознячком заброшенной вентиляции — гора дышала пустотой.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Кузьмин, разворачивай станцию. Мне нужна связь со штабом, срочно, вне очереди. Доложу — и пусть решают наверху, но, чую, решать будут одно: догонять. Липский, забирай, что успел, и особо — всё, где есть куда, откуда, какими дорогами. Гуляев — этого поляка накормить, обиходить, он нам ещё пригодится, он единственный, кто своими глазами видел, как их грузили. Остальные — грузимся. Ночевать в этой могиле я не намерен.

— А юг большой, товарищ майор, — заметил Пшеничный, вставая. — Где ж их там ловить?

— Там же, где ловят всех, кто удирает с полными руками, — сказал Майоров. — На узкой дороге, Пшеничный. Кто много уносит, тот далеко не убежит. Догоним.

Он сказал это уверенно, потому что командиру положено говорить уверенно, а сам, выходя из горы на свет, на рыжие тюрингские поля, думал совсем другое: что юг и вправду велик, что суток форы — это очень много, что за этими инженерами наверняка охотится не одна их группа, и что где-то там, в горах, сидит генерал с железным именем, который своё добро прятать умеет, а отдавать не привык.

Снаружи смеркалось. Гора за спиной темнела на закатном небе тяжёлым горбом — теперь уже пустая, выпотрошенная, отдавшая всё, кроме железа, которое ничего не значило без ушедших людей.

— Скорлупа, — сказал вдруг Липский, обернувшись на неё.

— Чего? — не понял Майоров.

— Гора, говорю. Скорлупа. Птенца вывели, взяли, а нам — скорлупу. — Инженер невесело усмехнулся, впервые за весь день. — Пустую.

— Ну, — сказал Майоров, залезая в машину, — значит, пойдём за птенцом. Тарасенко, заводи. На юг.

Мотор чихнул, схватился, и две пыльные машины покатили прочь от горы — туда, где за рыжими полями синели, копились у края земли далёкие, ещё чужие, ещё непонятные горы. Там, в этих горах, их уже ждали. Только они пока об этом не знали — ни те, кто ждал, ни те, кто ехал.

Глава 44

Двое на след

Юг начался незаметно, как начинается всякая беда, — сперва поля пошли под уклон, потом уклон стал холмами, потом холмы сдвинулись, потемнели лесом, и однажды к вечеру Майоров, задремавший было в трясущейся машине, открыл глаза и увидел впереди, за лобовым стеклом, горы. Настоящие. Не тюрингский добродушный горб, а стену — сизую, зубчатую, с белым по верхам, встающую поперёк всей земли, будто кто провёл черту: досюда одно, а дальше другое.

— Приехали к красоте, товарищ майор, — сказал Тарасенко, не отрывая рук от баранки. — Швейцария почти.

— Швейцария, — проворчал Майоров. — В этой Швейцарии наш птенчик и залёг. Вот что мне в ней не нравится.

След они вели третий день, и вели не по картам — карты тут врали или кончались, — а по тому единственному, чем только и можно вести отступающего: по мусору, который он за собой роняет. А ронял отступающий немец много. Дорога на юг была замусорена войной, как берег после отлива: брошенные грузовики с распахнутыми капотами, из которых уже повытаскивали, что могли, местные; сожжённые на обочине штабные машины; чемоданы, лопнувшие, вывалившие наружу чьё-то бельё, письма, фотографии в рамках; и люди, люди — бредущие в обе стороны, серые, безразличные, потерявшие уже способность удивляться чему бы то ни было, хоть русскому майору на трофейной машине.

Майоров читал этот мусор, как охотник читает следы. И мусор говорил ему, что здесь прошло что-то большое, организованное и недавнее: не бегущая толпа, а колонна. Толпа роняет вещи как попало, а тут выходило иначе — тут бросали технику там, где она встала, аккуратно съехав на обочину, чтоб не мешала идущим сзади; тут кончилось горючее, а не дисциплина. Такое бросают не бегущие, а отступающие в порядке. А в порядке по этой дороге в последние дни отступал только один хозяин.

— Гуляев, — позвал Майоров на очередном привале. — Слазь-ка вон в ту машину, погляди.

Гуляев слазил и вернулся довольный.

— Гестапо, товарищ майор. Ихняя машина, штабная. Бумажки повыгребли, но я вот чего нашёл. — Он протянул измятую пачку сигарет и обгорелый клочок. — Курево ихнее, свежее. И бумажка — вроде путевой, только пожгли. Тут циферки уцелели, глядите: числа. Позавчерашние.

Липский взял клочок, разгладил на колене, всмотрелся сквозь очки.

— Позавчерашние, — подтвердил он тихо. — Товарищ майор, мы их нагоняем. Трое суток форы было, стало двое. Они идут медленно.

— Медленно, — кивнул Майоров. — Знаешь почему?

— Груз тяжёлый?

— Груз, — сказал Майоров. — И груз этот — люди. Технику бросил, сам налегке дошёл бы за день. А он тащит с собой профессоров, а профессор — не солдат, профессор в горы пешком не ходок, его вези да корми, да чтоб не помёр по дороге. Вот он и ползёт. — Майоров усмехнулся невесело. — Наша удача, что он их бережёт. Кабы бросил — искали бы ветра в поле. А он держит при себе, всех, живых. Значит, и нам есть за чем идти.

Он не сказал вслух того, что подумал следом: что человек, который тащит за собой через горы несколько сот бесполезных в бою профессоров вместо того, чтобы спасать свою шкуру налегке, — этот человек знает цену тому, что тащит. И держит их не из жалости. Держит, как держат мешок с золотом, — потому что собирается им расплатиться. Вопрос только, с кем.

Деревня попалась к ночи — десяток дворов в распадке, с острой кирхой,