Солнце мёртвых - Роман Смирнов

через воюющую Европу или морем мимо чужих эскадр, пока соберут, пустят, обучат людей, пройдут годы, а к тому времени война кончится, и половину можно будет взять у побеждённого даром, без всяких графов и ночных дверей. Значит, полезно, но не срочно и не редкостно.

Торпеды да верфи — морское. А он заперт в двух морях, ему нужнее пушка да мотор, чем торпеда. Значит, ополовинить и это.

Обвал юга. Вот это дороже станков; да только кто в ту дыру войдёт? Его дивизий на юге нет и быть не может, а заокеанский с немцем хоть и воюет, да воюет на западе, в Атлантике; в Средиземное ему хода нет: там ворота британские, а Британия под Беком. Выходит, юг у немца оголится, а занять его сразу некому: дыра, в которую никто не шагнёт. Беку убыток, а прибытку ни ему, Сталину, ни даже американцу. Заплатить придётся живым товаром нынче, а выигрыш если и будет, то не скоро и не наверняка.

Он поднял глаза на Чиано.

— Хороший товар, граф, — сказал он спокойно. — Не спорю. Только вот беда: почти весь он либо не к спеху, либо не мне. Заводы ваши доедут ко мне через три года, а немца мы к тому времени и без ваших торпед доломаем сами. А юг, который у вас так славно обвалится, — в него нынче и войти-то некому. Мои войска до него не дотянутся, а заокеанский в ваше море не пройдёт, там британские ворота. Немцу дыра, а мне с той дыры ни тепло ни холодно. Выходит, платить я должен нынче и живым товаром, а прибыль моя — где-то за горизонтом, если вообще будет. Неважный из меня выйдет купец, если я на такое пойду.

Чиано побледнел — не от обиды, а оттого, что услышал ровно ту мысль, которую вёз в самой глубине и надеялся, что её не разглядят так скоро.

— Вы могли бы… — начал он.

— Я мог бы, — перебил Сталин, — сказать вам «нет» и не потерять ничего. Немец рухнет и так. И заметьте, граф, с немцем я бы и говорить не стал — вот так, ночью, за чаем. С немцем у нас счёт такой, что его чаем не сводят. А с вами говорю. Потому что за вами, при всём при том, такого счёта нет, и вы это знаете не хуже меня, оттого и решились прилететь. Но одно дело — что я с вами говорю, и совсем другое — что я вам что-то должен. Италию мы возьмём потом, вместе со всеми, на общих основаниях, и брать будем не мы одни, и торговаться вам придётся уже не со мной, а с тем, кто сидит в вашем море. И условия он вам выставит не мои. Он потребует, чтобы ваш дуче ушёл, чтобы флот ваш разоружили, чтобы страну перебрали сверху донизу чужими руками. Вот что вас ждёт, если я скажу «нет». Иначе вы бы ко мне не летели, граф. К тому, у кого товар, ходят торговаться. А вы прилетели ночью через Стокгольм не торговать — вы прилетели проситься. Потому что от него вам спасенья нет, а от меня, может, есть.

В кабинете стало очень тихо. Переводчик у стены переводил вполголоса, ровно, и в паузах слышно было, как за окном, во дворе, скрипит по гравию шаг часового.

И вот тут, в этой тишине, Сталин поймал то, ради чего, если по совести, и стоило принимать графа среди ночи; то, чего не показывал никакой купеческий счёт.

Дело было не в заводах и не в юге. Дело было в том, к кому ляжет Италия. Юг сегодня занять некому, верно. Но война кончится, и вот тогда-то всё и начнётся: тогда станут делить, и делить будут не пушками, а тем, кто под кем лёг. И вот если Италию отпустить самотёком, она ляжет под американца, не завтра так через год: средиземноморская держава, с флотом, с портами, с базами, готовый южный кус того западного блока, которого он загадывал наперёд и боялся больше немца. А бояться стало чему: две недели назад заокеанский засветил над своей пустыней то же солнце, что он сам засветил над Босфором, и теперь этот блок, если сложится, сложится не с пустыми руками. Каждый лишний в нём — как лишний заряд на весах у той стороны: сегодня Италия, завтра ещё кто, и однажды наберётся столько, что его собственная гиря перестанет держать чашу.

Не за юг, который сегодня пустой, и не за оптику, которая доедет через три года. За то, чтобы средиземноморская держава после войны оказалась не в той чаше, а если не в его, то хотя бы ни в чьей. Перехватить её, пусть без выгоды, пусть себе в убыток нынче, значило оставить в мягком подбрюшье будущего Запада занозу, которую не он, так его преемники ещё не раз помянут с благодарностью.

А проглотить, если разобраться, было легче, чем казалось: итальянец не немец. Ходил в чужом обозе, воевал не за совесть, а по указке, но того шлейфа, что тянется за Берлином, за ним нет: ни лагерей, ни выжженных деревень в счёт, какой предъявляют немцу. С таким за стол сесть можно, не запачкавшись так, чтобы после не отмыться. Он покупал не оптику. Он покупал, чтобы не досталось тому, — и вот за это, пожалуй, стоило.

Он не сказал этого вслух. Он вообще ничего не сказал ещё с минуту, сидел, глядя на пожилого, побледневшего графа, приехавшего продавать тонущую страну, и думал, что бухгалтерия тут против, а что-то поверх бухгалтерии за, и что решать, как всегда, придётся не по счёту, а по тому глухому чутью, которое давно заменило ему всё остальное.

— Впрочем, — сказал он наконец, и Чиано вздрогнул от перемены в его голосе, — не будем спешить с «нет». Дурной купец торопится. Давайте-ка, граф, ещё чаю, и поговорим подробно. Не о том, что вы кладёте на стол, — про это я уже понял. А о том, чего вы за это просите. Вот с этого и надо было начинать.

Глава 34

Цена

Принесли ещё чаю, и Чиано, отпив, заговорил о том, ради чего, собственно, и летел, — о том, что Италия хочет получить за свой выход.

Он и тут начал издалека, но Сталин уже понял его манеру и не мешал: пусть выкладывает всё,